– Грандмистрис Боудли-Смарт, возможно, не самая… э-э… культурная клиентка, с которой мне приходилось иметь дело, но, как говорится, голод не тетка. – Из его рукавов сочилось тусклое зеленое свечение, какое иной раз замечаешь на тухлом мясе.
– Этот ваш саквояж, – проговорил я в конце концов. – Должно быть, вам трудно его таскать. И раз уж извозчик вас снова и снова подводит, я тут подумал…
– О, я и не предполагала…
Я поставил саквояж мистера Снайта на переливчатый ковер.
– Мы встречались летом в Уолкот-хаусе, грандмистрис. Помните?
– Ну да, конечно!
Прихожая Боудли-Смартов была блестящей и тесной. Мне она напомнила о давно исчезнувшем коттедже грандмастера Харрата в Брейсбридже – но это место было по меньшей мере вдвое больше по размеру и в шесть раз богаче по содержимому. Запах тоже отличался: выдержанная, влажная, резкая и безошибочно узнаваемая псина.
– Увы, Рональда нет дома, этим вечером он вас не увидит. – Она протяжно вздохнула и погладила нити своего ожерелья из нефрита и жемчуга. – Уехал по делам, знаете ли. Нынешний век такой непростой.
Начали прибывать другие гости. Мистрис Боудли-Смарт помчалась их приветствовать, расталкивая служанок, ахая и всплескивая руками, в то время как мистера Снайта, его саквояж и меня отправили в длинную комнату, набитую украшениями и артефактами на зависть любому затоваренному магазину. Статуэтки, статуи и вазы, акварели, силуэты и дагеротипы, причудливые реликвии других культур, литографии и картины маслом, полотна в рамах бок о бок с зеркалами, груды ковров и львиных шкур поверх гобеленов и покрывал с кисточками; казалось, все достижения Нынешнего века мощным приливом обрушились на берег в этом самом месте. О вытирании пыли, полировке, влажной уборке и наведении глянца было невыносимо даже думать. И гильдейки, собравшиеся здесь зимним вечером, примостившиеся на краешке табурета или стула, были такими же нарядными, как их окружение. В отличие от грандмистрис Боудли-Смарт – которая нынче предпочитала малиновый цвет, возлюбив его столь же пылко, как раньше лаймовый или канареечный, – большинство дам носили переливчатые черные платья, в тон окружающим предметам декора из полированного угля, гагата и чугуна, а также аккуратно подобранные украшения из черного жемчуга и бриллиантов, лучащихся полуночным блеском. Когда вошел мистер Снайт, вокруг зашелестели и закашляли. Собакой, источавшей вонь, которая в этой комнате ощущалась еще сильнее, грозя мигренью, была тварь по имени Трикси, которую то одна, то другая грандмистрис время от времени брала на руки, чтобы чмокнуть в сплющенную морду. Мех у Трикси был розово-бирюзовый. У песика имелись коготки и гребень вдоль хребта. На самом деле он больше напоминал не собаку, а ожившего катайского дракона вроде тех, которые стерегли каминную полку; еще одно свидетельство могущества эфирной индустрии.
Разговор изначально был громким, быстрым и оживленным, и гласные мистрис Боудли-Смарт выделялись не так сильно, как в Уолкот-хаусе. Я уловил нотки Бристоля и Уэст-Кантри от других дам, а также Престона и даже Истерли. В Англии и впрямь случалось, что простолюдины становились богачами, пусть мне по-прежнему было трудно в это поверить, и теперь я задавался вопросом, не было ли восхождение Боудли-Смартов простым результатом упорного труда и удачи – ведь в этом случае странное предприятие, в котором я увяз по доброй воле, становилось всего-навсего выражением моей глупой зависти. Вблизи жизнь, которую для себя соорудила мистрис Боудли-Смарт, оказалась еще сложнее, чем я воображал. На приставных столиках стояли фотографии и миниатюрные портреты гильдейцев высокого ранга, с бакенбардами, которых она называла близкими родственниками. Если верить мистрис Боудли-Смарт, ранее Стропкок, они с мужем спустились с немалых высот, чтобы в итоге поселиться на Фицрой-стрит. Это было умно – так сильно исказить прошлое, что даже я, знавший правду, сидел в этой битком набитой комнате, теряясь в догадках.
Прочие гости косились на меня, потягивая чай и обсуждая предстоящий вечер. В камине бушевал огонь, а над позолотой и хрусталем медленно начал сгущаться холодный туман предвкушения. Мистер Снайт странным образом чувствовал себя как дома. С обычным профессионализмом он расхаживал в своем вывернутом наизнанку зелено-оранжевом плаще, без тупея, его заостренное личико было почти на одном уровне с лицами сидящих и болтающих гильдмистрис. Он сверкнул татуировкой на напудренном левом запястье, затем быстро спрятал ее. Он касался каждой руки своими птичьими пальцами и что-то тихо шептал на ухо. Что бы он ни сказал той или иной гостье, все они от этого преображались. Возможно, подумал я, сегодня вечером и впрямь раскроется какая-то важнейшая тайна, которую он, казалось, всегда обещал – впрочем, учитывая известные факты, я очень в этом сомневался.
– Ну что? Начнем?
