– Но после того, что кричал Джордж, видела Сэди и слышали все остальные, они не сдадутся – я права?
– Джордж не предаст тебя, Анна, по крайней мере, когда придет в себя. И я не думаю, что Сэди…
– Я беспокоюсь не о них. Молва, слухи. О, эта Анна – она всегда была немного странной. Ты же видел, как люди отшатнулись, когда Джордж начал кричать…
Я сел с противоположной стороны от ее чемодана. Некто продолжал терзать пианино. Нагрянули воспоминания – так внезапно, что я моргнул, – о том дне в Редхаусе, о волшебных звуках, которые она извлекла из покрытого машинным льдом инструмента.
– Мне так жаль, Анна…
Она тихонько фыркнула. Ей не нужна была моя жалость. Даже в этой ситуации, даже сегодня в ее глазах не угасло зеленое пламя, когда она отвернулась от меня и скользнула взглядом по щели между тонким ковром и пыльной деревянной панелью на стене.
– Теперь я многое понимаю. Все то, о чем рассказывала Мисси, выражая надежду, что я с такими вещами никогда не столкнусь. Понимаю, как издавна жилось подобным мне. Тем, кто… изменился. Ты пытаешься жить обычной жизнью. Возможно, даже начинаешь верить, что все одинаковы или что не важно, какой ты. Но происходят разные инциденты. С Сэди в школе Святого Иуды кое-что было… скажем так, несчастный случай. Мы упражнялись в стрельбе из лука, и она, как водится, дурачилась – а потом ей попали в плечо. Было довольно много крови, но, думаю, я предотвратила кое-что похуже. Некоторое время после этого она странно косилась на меня. А потом забыла, или ей показалось, что забыла. Однако такие вещи накапливаются. Сэди опять начала смотреть на меня так же. И, конечно… взгляни на бедного Джорджа. Ему-то что я сделала?
– Сегодня утром о нем писали во всех газетах.
– Правда? Ну и славно. Он же этого хотел.
– Кажется, он хотел изменить мир.
– Что ж. Разве мы все не хотим того же?
– Тон заметок не так уж плох. Даже в «Гилд Таймс». Как будто каждый в Лондоне может понять, как сильно он разочаровался во всем. В Ньюгейте состоится настоящий публичный суд. Никто не пострадал, когда рухнула капелла, и место было заброшено, так что же с ним сделают? Вышвырнут из гильдии, которую он презирает?..
Взгляд Анны метнулся ко мне.
– Что с тобой произошло?
К моему горлу.
Я сглотнул и вновь почувствовал боль в тех местах, где пальцы Стропкока впились в меня. Я ощутил – глядя ей в глаза, вспоминая о странном кристалле, – как между нами сгущается прошлое, будто чуть пахнущий нафталином воздух из ее чемодана.
– Знаешь пару по фамилии Боудли-Смарт?
Она подумала, затем кивнула.
– Я был на собрании, этаком спиритическом сеансе, в их доме вчера вечером, прежде чем Сэди нашла меня. Я туда пришел вместе с… мистером Снайтом. Полагаю, тебе известно, кто он такой?
– Я знаю, кто он такой. – На ее лице не дрогнул ни один мускул. – Точнее, кем он себя называет. Но, Робби, с какой стати…
Пока мы сидели в той комнате и между нами лежал ее чемодан, я объяснил Анне, как узнал Стропкоков в Уолкот-хаусе. Это была непростая история с озарениями, путаницей, воспоминаниями, тупиками. Не успев опомниться, я уже рассказывал о своей матери, Брейсбридже, визитах в дом грандмастера Харрата каждый полусменник – о вещах, которыми не делился даже с мистрис Саммертон и которые вели меня шаг за шагом, неудача за неудачей, видение за видением к халцедону на чердаке Стропкока.
Не столько закончив, сколько устав, я замолчал. Даже пианино прекратило тренькать.
– Итак… – наконец проговорила Анна. – Ты возвращаешься в Брейсбридж?
Я кивнул, не задумываясь. После всего, что произошло, это было единственное разумное решение.
– А как насчет тебя, Анна?
– Возможно, я к тебе присоединюсь.
На следующий день после обеда мы с Анной отправились на пароме на Край Света. Шел сильный дождь. У холмов машинного льда скопились переливчатые лужи. Жестяные банки предупреждающе дребезжали. Гнулись стебли пышных поздних растений.
– Это случилось, верно? – вздохнула мистрис Саммертон, маленькая, смуглая и усталая, пока мы стояли на ее дребезжащем крыльце и я складывал зонтик. – Гильдеец с капеллой, о котором пишут во всех газетах, – его имя показалось знакомым…
Они с Анной обнялись, и, наблюдая за ними, я подумал о мощных крыльях утешения, которые когда-то объяли мою мать в Редхаусе, а еще о том, насколько с тех пор усохла мистрис Саммертон. Наконец она отстранилась и занялась своей трубкой, от чего влажный и спертый воздух в комнате сделался еще более удушливым, а свет, льющийся из окон, по которым снаружи струилась вода, померк.
– Что ж, я слушаю.
Мистрис Саммертон странным образом сосредоточилась на мелочах, пока Анна рассказывала о вышмастере Джордже, Капелле защитников и письме из Гильдии собирателей. За трубкой последовал ритуал поиска чая, наполнения котелка, прогревания примуса, звяканья ложками…
