Я покачал головой. Сейчас, похоже, был неподходящий момент упоминать о мужчинах, которые только вчера приходили к Блиссенхоку, расспрашивая о ком-то, кто соответствовал моему описанию. Пейзаж зазеленел. Жирный скот в загонах, стога и мелькающие туннели – я приехал в Лондон этим же путем. Мы еще до полудня добрались до Оксфорда, где поговаривали о том, что днем отправляется поезд в направлении Браунхита. Но нужно было убить несколько часов, а Анна здесь уже бывала, так что могла сыграть роль гида по городу, который настолько отличался от Лондона, что вообще не казался городом. Камни сияли в лучах зимнего солнца. Большие колледжи, каждый из которых спонсировался отдельной гильдией, вздымали вокруг четырехугольных дворов свои увитые плющом шпили. Казалось, наступил бесконечный гильдейский день, и звон колоколов сотрясал хрупкий синий небосвод. Женщины открыто прошли маршем, требуя перемен. РАВНЫЕ ПРАВА ДЛЯ ГИЛЬДМИСТРИС. Они выглядели так горделиво в своих соломенных шляпках, что их можно было простить за то, что они забыли о нас, мизерах. «Эй, сестра, скорее присоединяйся к нам!..» Анна присоединилась – сделала несколько шагов, размахивая руками в такт барабану. Если бы все могли так жить, подумал я, ловя в полированных витринах книжных магазинов наше отражение и золото волос Анны, вряд ли возникла бы необходимость в Новом веке. Неудивительно, что бедному Джорджу – о котором также писали в местных газетах, хотя и называли его «выпускником Баллиол-колледжа», – было трудно смириться с Лондоном. Я бы с удовольствием поиграл в туриста, бродя под мостами и бросая наши сэндвичи уткам, но существовало место, которое Анна хотела увидеть, и оно находилось за городом – там, где здания редели на полузамерзшей земле. Последний дом стоял среди курятников, неподалеку от раскинувшей объятия лесной опушки. Казалось, это последний дом в Оксфорде, и он был выставлен на продажу.
Обиталище выглядело намного меньше, чем я себе представлял. Стены были низкие. Фронтоны и дымоходы – горбатые, убогие. Единственные ворота оказались заперты.
– Постойте! Мастер, мистрис!
Агент по продаже недвижимости чуть не свалился с велосипеда, спеша добраться до нас. Он поклонился и предъявил визитку.
Дом-тюрьма госпожи Саммертон много раз менял назначение и обитателей, но комнаты с их немногочисленной разномастной мебелью выглядели гораздо мрачнее, чем если бы они были совершенно пустыми. Сколько лет, задавался я вопросом, пока агент болтал о возможностях улучшения, прошло с тех пор, как она в последний раз царапала эти стены? Почти целая человеческая жизнь. Возможно, Анна ошибалась, и это не то место. Но когда я осмотрел окна, то обнаружил ржавые следы от старых решеток и остатки тяжелых ставен. Обшитые панелями стены, когда я постучал по ним, показались полыми.
– Это самый уникальный аспект этого дома. Почти каждую комнату окружает свободное пространство – вероятно, для изоляции. Значит, все они могут быть расширены. Конечно, большую часть панелей можно использовать повторно. Они добротные. Все, что вам понадобится, – хороший плотник. У нас в Эдкоксе прочные связи с местной гильдией…
Оксфорд уже погрузился в дымный колодец вечерних сумерек, когда мы с Анной возвращались, но шпили высились и сверкали в последних лучах солнца. Наш поезд уже ждал на станции.
Мы добрались до Йоркшира в сгущающейся темноте. Мимо проносились станции – мелькали окна, и дивосветные огни сливались в молочную круговерть. По вагону, покачиваясь, прошла румяная пожилая женщина, плечи ее пальто лоснились от грязи. Она села рядом с нами и заговорила так, как никогда не заговорил бы ни один лондонец, пока во тьме пролетали размытые белые следы телеграфных столбов. Затем поезд остановился, и прибежал кондуктор, крича, что это Брейсбридж, Брейсбридж, Брейсбридж…
Когда дым от поезда рассеялся, мы с Анной перенесли наши чемоданы по железному мостику, который мы с мамой однажды пересекли по пути на полустанок Таттон. Во дворе перед зданием вокзала, где хранился уголь и дрова, рядом с загонами для спящих ямозверей, царила тьма. Было всего-то десять вечера с небольшим, но девятисменник – утомительный конец долгого пути к очередной получке, и даже в «Ягненке и флаге» почти не горел свет.
– К отцу зайти не хочешь? – спросила Анна.
Я покачал головой.
– Лучше утром.
– Итак, где мы остановимся? Там, наверху, отель?..
Это и впрямь был отель – или, скорее, постоялый двор. «Лорд Хилл» на него смахивал в наибольшей степени из всех заведений Брейсбриджа. Матери приходилось держать себя в руках те несколько раз, когда она там побывала, хотя, смутно выделяясь на фоне грубых склонов, здание как будто уменьшилось за то время, пока я отсутствовал. Я перевел дыхание. Мое сердце бешено колотилось. Все происходило слишком внезапно, слишком быстро.
ШШШШ… БУУМ! ШШШШШ… БУМ!
Я расхохотался.
– Что такое, Робби?
– Этот шум!
– Хочешь сказать, ты заметил его только сейчас?
