Этим вечером на Восточный ярус следовало идти через главные ворота «Модингли и Клотсон» с фризом, изображающим Провидение и Милосердие. Другие рабочие ярусы были закрыты или вверены минимальным бригадам, хотя эфирные двигатели продолжали работать, соединяя Машинный ярус с Центральным, расположенным глубоко внизу. Сделанные наспех указатели направляли тех немногих, кто не знал дорогу под арками из трубопроводов. Те станки на Восточном ярусе, которые можно было переместить, оттащили в сторону. Те, которые нельзя, украсили лентами или изрисовали мелом, покрыли загадочными письменами. Оркестр уже настраивал инструменты – скрипки, аккордеон и барабаны, – и люди танцевали.
Я почувствовал, как свет и звук ошеломили Анну и пробудили сомнения. Она всегда избегала толп, непокорных и неистовых. Я коснулся ее плеча и ощутил, как участилось дыхание моей спутницы.
– Я не умею так танцевать!
Люди прыгали, взявшись за руки, вертелись и кружились около станков. Огромный главный цех Восточного яруса гудел и сотрясался. Я взял ее под руку и мягко повел вперед. Эти мелодии были мне хорошо знакомы – я слышал, как они доносятся из пабов и как гильдмистрис напевают их себе под нос, снимая развешанную стирку.
– Ты умеешь все, Анна, – прошептал я ей на ухо, вдыхая пшеничный аромат.
Однако на этот раз ей понадобилась моя помощь. Подшаги, арки и процессии; руки, за которые надо держаться, и руки, которые следует отпустить; во всем этом была логика, понятная сама по себе, если отдаться музыке. Танцы в Истерли не слишком отличались. Где-то на один оборот больше, где-то на одну танцевальную связку меньше, или ее следовало повторить. Эти мелодии пронизывали всю Англию, и сегодня вечером – ШШШШ… БУМ! – эфирные двигатели работали в том же ритме.
В отличие от той ночи в бальном зале над Темзой, в этих танцах люди постоянно меняли партнеров. Анна, поначалу осторожно вторящая моим подсказкам, вскрикнула, когда ее внезапно унесло в толпу. Но когда я увидел ее в следующий раз, она кружилась с кем-то локоть к локтю, подобрав юбки, и на ее лице сияла улыбка. Вот девочка, которая сидела впереди меня в школе, и Бет, и даже мой отец – ко второму куплету «Любви на воде» мужчины и женщины вечно менялись ролями. Никто не возражал. На самом деле сталкиваться и теряться – все это было частью веселья. Объяснял ли я Анне, в чем суть? Когда мы столкнулись в следующий раз, я коснулся ее груди и почувствовал смех. Потом она скрылась из виду, чтобы позже снова оказаться рядом со мной.
От этих танцев хотелось пить, как будто от тяжелой работы. Я побрел к пивным бочкам на козлах неподалеку от старого токарного станка, за которым когда-то трудился отец. Какой-то гильдеец танцевал со своим фамильяром. Остальные кричали, стучали в такт сабо и башмаками. Анна все еще плясала, ее волосы развевались. Пока я наблюдал за ней, краснолицый попечитель подошел ко мне, пошатываясь, с кружкой пива в руке – судя по всему, далеко не первой.
– Тут про тебя сообщили из Лондона! – крикнул он. – Провалиться мне на месте, я не удосужился отправить им телеграмму. Но они все равно связались со мной.
– Ух ты. – Я медленно отхлебнул пива. – И что им надо?
Он пожал плечами.
– В основном хотели узнать, в Брейсбридже ли ты. «Робби Борроу», – сказали они. Пропустили букву «з» и даже не назвали мастером. Вот такие в центральной конторе работники.
– Ты им ответил?
– Я подумал, лучше сперва поговорить с тобой.
– Нельзя ли денек-другой повременить, мм?
Он коснулся кружкой носа и отошел бочком. Имея возможность выбора, он предпочел поверить мне, а не какому-то высокомерному южанину, однако Анна не ошиблась: наше время в Брейсбридже истекало. Даже этим вечером, когда вокруг меня мелькали знакомые с детства лица, я чувствовал, как они вновь превращаются в воспоминания. Но пока что мистрис Борроуз блистала в свете ламп, и люди отбивали такт, аплодировали. Анна отвесила аккордеонисту шутовской поклон и жестом попросила снять инструмент. Остальные музыканты один за другим прекратили играть, а танцоры – плясать. Впервые за несколько часов на Восточном ярусе не осталось звуков, кроме грохота из-под земли. Анна изучила клавиши. Сжала меха. Раздался нестройный писк. Толпа недоумевала: что она делает? Затем Анна сыграла гамму. Звуки взмыли к потолку, и не успело эхо утихнуть, как им вслед понеслись другие. Лучшие скрипачи ответили неудержимым глиссандо. ШШШШШ… БУМ! Ритм не менялся, но Анна каким-то образом его замедлила, а потом ускорила. Флейтист подхватил ее мелодию. Люди начали хлопать. Вскоре они уже кричали и танцевали. Анна продолжала играть. Мотив был одновременно веселым и грустным. Неукротимым и полным тоски. Затем, почти не замедлив темп, Анна вернула аккордеон владельцу, и тот с ухмылкой продолжил играть. Теперь эти Танцы наливайщиков запомнят навсегда: тот самый вечер, когда придумали новую песню. Она распространится по всему Браунхиту, и история ее появления на свет обрастет всевозможными подробностями.
– Мистрис Борроуз… А где же мистрис Борроуз?..
