Люди озирались в поисках Анны. Они нуждались в ней так же сильно, как гильдейцы высокого ранга на том балу в честь праздника Середины лета, на реке. Однако Анна схватила меня за руку и потащила прочь с Восточного яруса, мимо холодных черных машин. У нас осталось слишком мало времени и всего один, последний шанс узнать правду о «Модингли и Клотсон». Но где и как? По темным коридорам, мимо пустых шкафчиков. Через дворы и вверх по лестницам. С западной стороны виднелись огни и дым Машинного яруса. Там продолжалась работа даже во время Танцев наливайщиков, но мы с Анной не могли туда войти и спуститься в лифте на Центральный ярус. Гильдии хранили свои личные секреты даже друг от друга, особенно здесь, вблизи от самого центра. Но должен же быть какой-то способ… И тут мы оказались в коридоре. Он был дешевым, низким и темным, но внезапно оказался очень знакомым. «Наглый маленький ублюдок, да?» Призрачное лицо Стропкока замаячило над зажимом для ручек и коричневым комбинезоном, ухмыляясь мне. Я попробовал открыть первую дверь. Это оказался чулан для канцелярских принадлежностей. Но дальше я нашел тот самый кабинет, куда он меня затащил. В изящных лучах лунного света он как будто почти не изменился: покосившиеся картотечные шкафы, потрескавшееся кожаное кресло. А за креслом, прикрытое чуть ли не той же самой промасленной простыней, стояло кормило, к которому Стропкок заставил меня прикоснуться.
«Это, сынок, мои глаза и уши».
Я изучил его, затем посмотрел на Анну, которая уже тянулась к кормилу. Коснувшись его, она сжала другой рукой мои пальцы, и комната исчезла.
Темные цеха и пустые коридоры. Промерзшие открытые склады. На Восточном ярусе пляшут, в Машинном громадная ось вращается, уходя под землю. Я все это уже видел, такие картины были частью моей жизни, но расположенный глубоко под нами Центральный ярус изменился. Тройные поршни все еще двигались взад-вперед, однако пол, стены и потолок, а также многие приспособления сверкали. Мне открылся грот из машинного льда. Железная громада оков превратилась в сверкающую брошь, и к двигателям не было прикреплено никаких тенёт. Ничего удивительного, что они работали по-другому – им не приходилось преодолевать какое бы то ни было сопротивление. Мы проплывали через камень, из которого высосали весь эфир до последней капли. Потом под нами оказалась сперва вся фабрика, за ней – город чернее ночи; памятник бесплодным усилиям. Кто из местных знал правду или догадывался о ней, кому было не все равно? Мы увидели внизу ровное поле сортировочной станции Брейсбриджа. Даже этой ночью якобы перевозящий эфир состав из длинных вагонов готовился преодолевать снежные заносы. Ветер шевелил солому; в Лондон повезут пустые ларцы и вранье о том, что Брейсбридж все еще производит эфир. А дальше… Я узрел бескрайние ряды цифр из числобуса Стропкока. И корабли в Тайдсмите, остов «Блаженной девы»; пустой, выпотрошенный штормом корабль, перевозящий призрачный товар…
Мы отступили. Кончики пальцев Анны все еще светились.
– Что…
Она прижала палец к губам – светящийся кончик прочертил в воздухе витиеватую линию, – а потом прислонилась к скрипнувшему столу.
– Нам пора. Я устала.
Следующее утро выдалось снежным, и когда мы с Анной, решив, что это наш последний день в Брейсбридже, отправились на вокзал, нижний город утратил четкость очертаний из-за метели. Это был четырехсменник, и даже в ненастную погоду город продолжал трудиться, как обычно, однако мне вдруг показалось, что Брейсбридж превратился в поцарапанную и поблекшую стеклянную фотопластинку с собственным изображением, тонкую и хрупкую. Мы прошли мимо высокой двери гильдейского дома, откуда однажды появился грандмастер Харрат, потом Анна подождала, пока я разыщу немного угля, чтобы покормить ямозверей в загоне. Начальник станции прокричал через арочное отверстие в стекле, пока двери зала ожидания хлопали от сквозняка, что Таттон – всего лишь полустанок. Там уже много лет никто не живет, и если нам нужна каменоломня, то ее закрыли, а Редхаус обветшал и был покинут.
Перейдя по железному пешеходному мосту, мы сели на знакомую скамейку, и рельсы, ближайшие к нам подъездные пути, то проступали сквозь снегопад, то вновь растворялись в нем, а Анна все дрожала и смотрела в никуда поверх намотанного на шею шарфа. Во мне бушевал ураган эмоций. Я был в приподнятом настроении, потому что подозрения насчет Боудли-Смартов как будто подтвердились. Мною овладело нетерпение, я хотел вернуться в Лондон. Еще я беспокоился из-за очевидного истощения Анны. И немного боялся. Подошел поезд. Он тоже был белым, сплошь покрытое инеем железо и клубы пара, и мы забрались в холодный вагон, а кондуктор покачал головой в еще большем изумлении, чем начальник станции, от бессмысленности нашего пункта назначения. Путешествие оказалось короче, чем я помнил, и вот мы вышли на куцую платформу с облупившимся указателем «Полустанок Таттон», а паровоз, пыхтя, вновь скрылся за снежной завесой.
