Пока я преодолевал короткое расстояние до Брикъярд-роу, снег то и дело летел мне прямо в лицо. Возможно, к завтрашнему утру железнодорожные пути окажутся заблокированы, однако – положившись на погодное чутье местного жителя – я в этом сомневался. Мы с Анной вернемся в Лондон, а потом… Теперь я почти не сомневался, что богатство Стропкока родилось от переработки – наверное, более подходящим словом было «отмывание» – иллюзорных ценностей, якобы привезенных из Брейсбриджа. Уже когда грандмастер Харрат водил меня по Центральному ярусу, с потолка свисали сталактиты машинного льда, и я, конечно, не первым их заметил. Это должно было случиться по меньшей мере десятью годами раньше, когда из-за неудачного эксперимента, которым руководил Харрат, погибли родители Анны. В конце концов, из-за него умерла и моя мать. Стропкок, вероятно, все узнал тем же способом, что и мы, – с помощью той штуки, кормила, – или попросту занимаясь тем, что у него получалось лучше всего, а именно совать нос в чужие дела. Так или иначе, он воспользовался этим знанием и шантажом выбил из Харрата место за тем рождественским столом для гильдейцев высокого ранга. Позже, когда Харрат умер, осведомленность должна была стать для Стропкока трамплином к куда более впечатляющему богатству и славе в Лондоне. Однако далее мои гипотезы делались туманными и зыбкими. Стропкок должен был связаться с кем-то – или чем-то – куда более могущественным, чем грандмастер Харрат, чтобы ему удался этот головокружительный трюк, превращение в грандмастера Боудли-Смарта. Наверное, его поддерживали какие-то гильдии, думал я, добравшись до террас Брикъярд-роу, где березы стонали, раскачиваясь на ветру, и все-таки этого ответа было по-прежнему недостаточно. Мне нужен был один-единственный человек – тот темный гильдиец, о котором упоминал Харрат, чье равнодушное лицо я искал на каждой фотографии, которую нашел в Брейсбридже, чье неведомое имя высматривал в бесконечных списках и который иногда дышал мне в затылок, но вместе с тем оставался дальше самой луны.
Ветер завыл громче, как будто необработанный металл скрежетал по металлу. Я резко обернулся, но за старой калиткой была лишь брейсбриджская ночь, и звучал все тот же бесконечный и бесплодный грохот. Я изо всех сил колотил во входную дверь своего старого дома, пока она не приоткрылась и не выглянул отец.
– А-а, это ты…
Бет не было дома – отправилась к своему другу-учителю, как я догадался по тому, чего отец не сказал. В душной и теплой кухне, где от ветра плясало пламя в плите, он откинулся на спинку своего кресла. Кивнул без тени удивления, когда я сказал, что завтра мы с Анной уезжаем. «Возвращаетесь в Лондон, да?» И газеты, марши… Отец раздраженно затянулся сигаретой. Несомненно, он годами развлекал приятелей в «Бактон Армс» рассказами о том, как хорошо у сына идут дела на юге и как я однажды вернусь в сиянии гильдейской славы. Я его разочаровал, и сколько бы я ни настаивал на том, что не желаю равняться на отца и не стремлюсь ему угодить, меня это задело. Я встал со своего табурета. Попросил отца передать Бет привет. Поодаль стоял фруктовый пирог, который она приготовила для меня. Я положил руку старику на плечо. Не успел он подняться из кресла и запротестовать, я поцеловал его в щетинистую щеку.
Ветер продолжал завывать, когда я вернулся в дом на Таттсбери-Райз с пирогом Бет. Судя по всему, Анна попыталась втиснуть в свой чемодан всю тяжелую и практичную одежду, которую купила или получила в подарок в Брейсбридже, чтобы забрать ее с собой в Лондон, но некоторое время назад сдалась.
– Нам тут больше нечего делать, да? – Она села на кровать рядом со своим открытым чемоданом. Я уже собирался сесть рядом с ней, как вдруг кто-то постучался. Подумав, что это Бет или, возможно, мистрис Наталл хочет пораньше забрать ключи, я распахнул входную дверь, и поначалу мне в глаза бросились лишь тьма и снег. А потом я увидел темный нескладный силуэт, и мое сердце екнуло.
– Кто там, Робби?
Позади меня Анна спустилась по лестнице с лампой в руке. Ее тускловатые отблески, беспокойные и мерцающие, продемонстрировали, кто стоял на крыльце.
– До меня дошли слухи, что вы здесь, – прохрипел он.
Мы оба в изумлении попятились.
От него воняло, как от Редхауса – в основном гнилью и лисицами, немного сажей и человеческими нечистотами, – его кожа покрылась волдырями, посерела, покраснела и кровоточила, в целом выглядела гораздо хуже, чем я запомнил по нашей последней встрече, случившейся много лет назад. Волоча ноги, он вошел в нашу заваленную бумагами гостиную и рухнул в кресло, превратившись в груду исходящих паром тряпок. Когда он размотал шарфы и бинты, закрывавшие голову и лицо, зрелище открылось мучительное. Один глаз был выжженый, мертвый. Другой светился, как красная звезда, что повисла над Брейсбриджем в последние дни жизни моей матери.
– Ты знаешь, кто я? – Он хрипло дышал, в груди что-то клокотало.
– Видел тебя, когда был маленьким. Моя мать, она… – Но я умолк, когда Человек-Картошка поднял руку в лохмотьях и указал обожженным пальцем на Анну.
