Там, где мы шли, туман сгустился из-за дыма и близости реки. Безмолвные здания, мимо которых мы с Солом бегали в мое суматошное первое лето – и тот самый склад, пропахший чаем, – мелькнули и исчезли во мгле. Вокруг смердело, как и повсюду, но запахи усилились, когда мы наконец-то достигли мощного круглого основания большой телеграфной станции. Злопес в цепях завыл и зарычал, и ему ответили другие, запертые поблизости в кое-как сколоченных загонах. Воняло, будто в склепе, и подле здания серой массой копошились чайки, кричали и хлопали крыльями. Я поскользнулся в жиже, под ногами хрустнули кости. Потом пришлось подниматься по бесконечным извилистым лестницам, ибо никто так и не сумел запустить машины, приводящие в действие лифты. У меня болели ноги, Анна все больше уставала. Мелькали опустевшие конторы, оставленные без присмотра кормила, застывшие пишущие машинки, похожие на головы насекомых; еще недавно здесь царила великая гильдейская суета.
Наконец мы добрались до верхних этажей, которые архитектор, поддавшись финальному всплеску вдохновения, расширил и наполнил стеклом, так что здание заливал серый зимний свет. Последний лестничный пролет – и мы оказались среди деревянных панелей и гладких серых ковров, которые тянулись от окон, словно завитки тумана. Затем попали в кабинет, где обосновался Сол. Балконные двери были открыты, он стоял снаружи. Вокруг повисла дымка. Он встрепенулся, заслышав наши имена.
– Вы вернулись!
Я испытал облегчение, увидев, что Сол как будто обрадован нашим появлением. И его наряд – сам факт, что он нашел приличный костюм, и даже с жилетом, оказавшимся ярче его привычной одежды, – также обнадеживал. Сол выглядел почти как в старые добрые времена.
– Вы оба измучены. Садитесь…
Мы так и сделали, хотя кожаные кресла из-за тумана покрылись конденсатом и были скользкими. На самом деле вся комната – пока Сол поздравлял нас с прибытием и с тем, что мы устроили в Уолкот-хаусе, как он выразился, какую-то чертовщину, – влажно и холодно поблескивала. Блеск то усиливался, то ослабевал в унисон с движениями тумана, струившегося с балкона, а Сол все рассказывал о лондонской рождественской ночи, качая головой, как старик, потрясенный всплывшим из глубин памяти воспоминанием. Было много жертв, и обстановка оставалась непростой, но в целом все произошло гораздо лучше, чем ожидалось. Да, повстанцы встретили сопротивление, однако ружья помогли, к тому же многие солдаты и охранники перешли на другую сторону, стали гражданами, просто сбежали. Ключевые пункты Норт-Сентрала и дворцы великих гильдий рухнули поразительно быстро. Войти в них оказалось не сложнее, чем толкнуть незапертую дверь. Несколько богатых банкиров на Треднидл-стрит даже покончили с собой быстрее, чем граждане успели до них добраться.
– Да уж, грандиозное было зрелище. Вы уже побывали в Норт-Сентрале?
Я покачал головой.
– Ну, следовало бы. И Голдсмит-Холл… Это ведь ты мне говорил, что здание можно снести, не повредив ни единого камня? Ну, дело в том, что одна его стена обрушилась целиком – это произошло в первый же день, около полудня. Да уж, тебе точно стоит пойти и взглянуть, Робби… вместе с Анной, разумеется.
Сол присвоил огромный письменный стол из камнекедра – в том смысле, что положил на него несколько ручек и нарисовал в блокноте каракули, похожие на деревья, однако когда он сел в кресло, повернулся и продолжил рассказывать, до чего безупречная база получилась из этого здания, как удобно разместить здесь командование и защитить его, я как будто увидел школьника, который прокрался за учительский стол и начал там хозяйничать. Еще я поймал себя на том, что поглядываю в сторону двойных дверей, словно вельграндмастер Пассингтон мог в любой момент проникнуть в кабинет темным и целеустремленным сгустком тумана. Я взял фото в латунной рамке и провел ладонью по стеклу, стирая росу. Сэди, удивительно юная, счастливая и шикарная, позировала фотографу в студии. Возможно, именно это платье было на ней в тот далекий праздник Середины лета.
– Странно, да? Мы очутились не где-нибудь, а здесь. – Сол кивком указал на портреты, написанные маслом. – И вы наверняка видели Пассингтона. Говорят, ублюдок покончил с собой. Скатертью дорожка, ему и всем его собратьям, мать их за ногу…
Я опустил рамку и взглянул на Анну: волосы потускнели, худые плечи торчат, взгляд устремлен в никуда. Я подумал о нашем долгом путешествии и о том, зачем притащил ее сюда. И откуда взялось дурацкое чувство утраты? Разве я не желал погубить, уничтожить моего теньмастера больше всего на свете? Но, в конце концов, как сказала Сэди, он был всего лишь человеком и поступал не лучше и не хуже многих. В тот последний вечер, когда отец с дочерью танцевали, Пассингтон скользнул по мне взглядом, в котором не было даже тени узнавания. Настоящий теньмастер и настоящая правда почему-то по-прежнему ускользали от меня даже сейчас, когда я встал, снял плащ с вешалки и, вдохнув аромат одеколона, накинул на плечи.
