Сестра Уолтерс была права насчет Анны. Все мои планы, все, что я собирался сказать и сделать… Я медленно полез во внутренний карман и извлек узенький листочек, который оформил вчера в одном из крупных банков, расположенных в перестроенном здании Голдсмит-Холла. Дрожащей рукой положил на стол и подтолкнул к Анне. Воцарилась тишина. Мои глаза немного привыкли к свету, который лился из сада за ее спиной, и теперь я увидел, что она не подстриглась коротко, как показалось сперва. Она заплела волосы в косу, которую собрала в тугой, неаккуратный пучок. Из него выбились пряди. Они мерцали серебром, и теперь ее лицо напомнило мне лицо ее матери, увиденное давным-давно, хотя Анна сейчас была намного старше, чем Кейт Дерри незадолго до смерти; бедняжка могла бы стать такой, если бы ее жизнь продолжилась, если бы Анна родилась нормальным ребенком и жила со своими родителями в том доме на Парк-роуд. Но ее отец был эфирщиком, а мой – всего лишь слесарем-инструментальщиком. По меркам Брейсбриджа нас все равно разделяла бы непреодолимая бездна.
– Это… – Анна взяла чек и поднесла к глазам, изучая сумму. – Совершенно неожиданно. И невероятно щедро.
Я знал, что у Анны имелись собственные средства – она была в некотором смысле состоятельной, хотя наверняка не любила это слово. Всему причиной долгое пребывание мистрис Саммертон в Редхаусе, обеспечившее права на землю, которые в ходе эпохального судебного разбирательства – я знал, что Джордж и Сэди на него весьма повлияли, – перешли к Анне. Дети Нового века теперь могли владеть собственностью. Впрочем, Анна в том, что касается официального статуса, всегда была совершенно нормальной. Вероятно, она побывала в Редхаусе, прежде чем продать там все до последнего акра, и я подумал, пока она изучала мой чек, стоит ли упомянуть, что наш фонтан уцелел. Но это прошлое. К блузке Анны были приколоты часы. Тик. Так! Тик. Так! Механизм работал исправно.
– Я подумал, тебе они пригодятся больше, чем мне.
Анна медленно положила чек обратно на стол. Кожа ее рук потрескалась, покраснела – так бывает, если слишком долго и слишком часто стирать белье в кадушке.
– Возможно, ты прав. Мы в вечном поиске пожертвований. Но это чрезвычайно большая сумма. И я знаю… – Тик. Так! Тик. Так! – По моему опыту, к непрошеным подаркам всегда прилагаются какие-то условия.
– Это почти все мое состояние.
– Пример невероятной щедрости. Впрочем, сдается мне, твои счета пополняются прямо сейчас.
Она не ошиблась, но это уже были детали; я бы отдал ей и вновь заработанные деньги тоже. Я бы отдал ей все. Снаружи деревья и лужайки переливались в роскошном свете поздней весны. Наверное, угодья тянулись на многие мили, и вдали виднелись места, где рощицы сливались, превращаясь в густой лес. Не напрягая воображение – и в целом не напрягаясь, – я узрел Анну, которая в сумерках шла сквозь заросли и по этим коридорам с лампой в руке, в сопровождении странных и прекрасных существ, в мельтешении крыльев из света.
Я кашлянул.
– Знаешь, Анна, Белозлата не была настоящей исторической личностью. Я заплатил грамотным людям, которые изучили документы. Конечно, в Первом веке случались восстания и войны, но не было никакого единого предводителя, никакого всеобщего марша. Обгоревший фрагмент мостовой на той площади в Клеркенуэлле не старше двухсот лет. Нет никакой гробницы, и она никогда не собирала войско, чтобы низринуться на Лондон с Кайт-хиллз.
– Зачем ты мне это рассказываешь? – Она взглянула на чек; ее глаза были подернуты изумрудной дымкой и окружены тонкими морщинами, которые возникли от привычки хмуриться, улыбаться, а может, изредка смеяться. Вероятно, опасаясь, что я неверно истолкую чек, лежащий сам по себе, она снова протянула к нему левую руку.
И я схватил ее за эту руку, как только пальцы коснулись бумаги.
– Я люблю тебя, Анна!
Между нами повисла тишина. Я продолжал держать ее за руку. Тик. Так! Тик. Так! Мои пальцы впились в теплую, мягкую кожу, и я все ждал, что что-то произойдет, что она оттолкнет меня или шагнет ближе – что мир изменится.
– Мне нужно позвать кого-нибудь на помощь? – наконец спросила она.
– Нет. – Я разжал хватку, откинулся на спинку стула. Мое сердце бешено колотилось. Мои пальцы запомнили очертания ее костей.
Она вздохнула и потерла запястье.
– Так и думала, что этим все закончится.
Я посмотрел на нее. «Я люблю тебя». Я продолжал об этом думать, мысленно кричать.
– Я уже не та, что была, Робби. Взгляни… – Снова, но на этот раз осторожнее, она протянула левую руку. Я увидел красные отпечатки собственных пальцев, а ниже, на запястье – стигмат, струп, Отметину. – Мне теперь не нужно ее имитировать. Я такая, какая есть – и рана не заживает. Я обыкновенная. Я бы сказала, такая же, как ты, Робби, но не думаю, что ты когда-либо был обыкновенным. Вероятно, все дело в той последней ночи в Уолкот-хаусе, когда я дотронулась до кормила и отправила сообщение. Израсходовала большую часть того, что было во мне… а потом растратила остаток. И, честно говоря, рада. А кто бы не был рад?
– Но это значит…
