– Это не значит ничего, кроме того, что ты видишь прямо сейчас. Это не значит, что я могу любить. Единственным человеком, которого я когда-либо любила, была Мисси, но она в прошлом. Конечно, я иногда наблюдаю за парами, которые приезжают на нашу станцию и прогуливаются по нашим дорожкам в бессменник – им это кажется романтичным из-за названия, будь оно неладно. Но это не вызывает в моей душе отклика. Никогда не вызывало. И не вызовет. Мне жаль, если я не могу объяснить яснее. Сестра Уолтерс могла тебе кое-что сказать, но она ошибается – я думаю о прошлом. Однако из него каши не сваришь.
«Каши не сваришь». Сказала бы Анна в былые времена что-нибудь настолько обыденное? Я не знал. Я никогда по-настоящему ее не знал.
– Детишки в Истерли читают стишок про Мисси, когда прыгают со скакалкой, – проговорил я вместо этого. – Дескать, она «близко-шмизко», хочет «косточки глодать». Как думаешь, она была бы против?
Теперь я ее отчетливо видел – мою Анну, Аннализу, в ореоле солнечного света. «Я люблю тебя, Анна». Но она не услышала. Она просто улыбнулась.
– Да не особенно. И разве это так плохо, быть героем детского стишка?
Я улыбнулся ей в ответ.
«Я тут подумал, Анна: вот что можно сделать. Я это давно спланировал, гораздо лучше и тщательнее, чем сегодняшний дурацкий жест – отдать тебе свое состояние. Я открыл флакон с эфиром, налил его в серебряную чашу и смотрел на него долго до глубокой ночи, вынуждая себя… Я люблю тебя, Анна. Я люблю тебя так сильно, как не любил никого и ничто другое. Но, возможно, этого недостаточно…»
– Все не так плохо, – услышал я ее голос. – Я хочу сказать, взгляни-ка на себя. Взгляни на этот Новый век. И на то, что случилось со мной. То, каким образом я утратила свою суть, предвещает будущее. Оно означает, что многие физические процессы, заставляющие людей меняться, можно обратить вспять. Мы это изучаем. Вот почему у нас полный запрет на эфир.
«Когда ты умрешь, Анна, тебе поставят памятник за то, что ты сделала здесь, в Айнфеле, и за то, что ты сделала для воцарения Нового века. И ты возненавидишь его».
– Разве новые гильдии не просят…
– Мы неизменно отказываем. Больше никаких жутких темно-зеленых фургонов, понятно? О да, я знаю, все еще существуют беспризорники и бродяги. Вероятно, они будут всегда.
– На недостроенном мосту у Роупуолк-Рич в Истерли, возле свалки, живет Дитя Нового века.
– Она наверняка клянчит эфир, а это худшее, что можно придумать. Или люди вроде тебя приносят ей вещество ради тех фокусов, на которые она, вероятно, способна.
– Или деньги.
– Ну, почти так же плохо. Однако у нас в Айнфеле двери открыты. Скажи об этом Ниане, когда увидишь ее в следующий раз. Мы примем любого и позволим снова уйти, если захочется. Например… – Кратчайшая пауза. – Эдвард Дерри. То приходит, то уходит.
– Ты назвала ее Нианой, Анна. Видимо, ты…
– Я слышала о ней, Робби, только и всего. Мне не нужно читать твои мысли, чтобы знать, о чем ты думаешь. Я никогда их не читала. Все всегда было написано на твоем лице. И еще есть байки и слухи – Светлый век в этом смысле ничем не отличается от прочих. Я лишь считаю своим долгом выслушивать их, пусть зачастую они представляют собой полную ерунду, и отделять зерна от плевел.
«Зерна от плевел». От этого образа я проваливаюсь в прошлое. Запах бескрайнего поля пшеницы. Оконное стекло перечеркивает струящийся снежный свет. Моя ладонь касается щеки Анны. Айнфель. Теперь я знаю. Я в нем побывал, там и тогда.
Она встала.
– И мне жаль. Правда, жаль… – На этот раз она не протянула мне руки. Я тоже встал. Дневной свет окружил ее лучами-лепестками, лаконичный, простой и прекрасный – прекраснее любой магии. – Что ж… Прощай.
И я увидел перед собой дверь. Она открылась, как будто сама по себе.
– Э-э, Робби?
Я тотчас же обернулся.
– Да?
– Твой чек… полагаю, мы можем оставить его? Ну, деньги и впрямь нужны.
– Конечно. Они все твои.
И я очутился в коридоре. Дверь закрылась.
Ниана теперь еще дальше от меня.
– Итак… – Она прихорашивается, кокетничает, вьется, скалит зубы – ей кажется, что я хочу ее видеть именно такой. – Знаменитая Анна Уинтерс слышала обо мне и не одобряет. Она бы заперла меня в больничной палате и попыталась обучить важным вещам – риторике, чистописанию, а также тому, как не пугать людей.
– Она не такая, Ниана.
Ночь на разрушенном мосту – тяжкое бремя. На этот раз у Нианы нет ответа.
– Люди бывают такими черствыми, да? – бормочет она в конце концов. – Ага. И вместе с тем такими добрыми.
– Такова величайшая из всех тайн.
Мы снова замолкаем, потрясенные тем, как много у нас общего.
– Что ж, грандмастер. Ты не можешь сидеть здесь вечно.
– Нет… – Я встаю, и кости ноют, а дощатый пол аляповатого жилища покачивается и сверкает, удаляясь. Так или иначе, я не хочу возвращаться домой, если и сумею разыскать свой дом.
– Знаешь что, грандмастер. – И снова Ниана ястребом кидается к одному из своих ящиков, роется внутри. – Прими это от меня. О, не отказывайся! Сумма-то пустяковая. Думаю, ты лучше всех знаешь, на что ее потратить.
