Что касается меня, Ниана, полагаю, я неплохо устроился. Как видишь, я богат – перебирая свои числобусы, сбиваюсь со счета, и в ресторациях меня встречают как родного. И все-таки частенько тянет в прошлое. Например, до сих пор во снах является Энтони Пассингтон. Он скользит по коридорам немыслимо огромного особняка, а потом кладет руку мне на плечо; но ни разу этот темный призрак не сказал ни слова. Проснувшись, я испытываю тоскливое разочарование от того, что мы с ним так и не познакомились по-настоящему. В конце концов, он поступил достойно, когда понял, что иллюзия богатства его гильдии вот-вот исчезнет без следа. Уже в молодости, наткнувшись на халцедон, который смастерила мистрис Саммертон, он понимал, что запасы эфира иссякают. И откуда ему было знать, что эксперимент, организованный ради того, чтобы обратить процесс вспять, обернется такой бедой? Что толку брать вину на себя? Вот он и продолжал жить по-прежнему, а двигатели медленно выходили из строя, и их поломка повлекла за собой ложь – в глубине души он не мог не понимать, что она-то в конце концов его и погубит.
В общем, я в некотором смысле скучаю по старому вельграндмастеру, который сказал мне всего лишь несколько коротких фраз и никогда не был тем монстром, каким я его вообразил. Истинный теньмастер вовсе не был банальным существом из плоти и крови. Теперь я в этом не сомневаюсь, а еще уверен, что в Энтони Пассингтоне имелась его частица – как и в грандмастере Харрате, Эдварде Дерри, моей матери, мистрис Саммертон, возможно, даже в Анне… и уж точно во мне. Теньмастер тоже является до сих пор. Насколько позволяет слабеющее зрение, я замечаю его в отражениях витрин на Оксфорд-роуд и в маске с запавшими глазами, которая смотрит на меня из множества окон долгими электрическими ночами. В тебе я его тоже вижу, Ниана, а еще в деяниях гильдий и во всем, что происходит в этом новом, этом Светлом веке. Ибо теньмастером был эфир, и это он тайком соединил наши жизни в единый механизм, чтобы с его помощью переделать себя, обрести былое могущество. Одно заклинание породило множество заклинаний. Ну разве это не самый естественный из всех мыслимых процессов?
Черно-белый дивоблеск эфира вездесущ, Ниана. Я вижу его в ослепительном сиянии полудня и в темнейших уголках ночи. Он поселился в моих воспоминаниях и чаще всего принимает облик мистрис Саммертон, которую я люблю и ненавижу за все, чем она была и не была, в точности как вынужден любить и ненавидеть тебя за то, что ты такая же и одновременно другая.
Смутно ощущаю, как ветер пронизывает меня насквозь, но, как выясняется, я уже не способен дрожать, даже когда Ниана проводит по моему лицу невероятно холодными пальцами. Тени клубятся. Я вижу иллюзии.
– Но что произошло, – спрашивает она, – с бедным мистером Снайтом?
Я пожимаю плечами.
– Понятия не имею. Когда я в последний раз его разыскивал, выяснилось, что он уже покинул склад. Есть люди, которым удается просто проваливаться сквозь трещины в мироздании…
– А-а-а… – То ли ее пальцы проникают сквозь своды моего черепа, то ли под ними гуляет ветер. – Теперь ты называешь его человеком.
– Разве он не человек?
– Ну… да, нет, быть может. Я-то думала, он еще появится в твоем повествовании, в той его части, которую мы как раз проживаем. Я думала, он сумел добраться до того легендарного места… до Айнфеля.
Айнфель. В ее устах слово звучит иначе. С придыханием, как заклинание.
Ее пальцы чуть отодвигаются, затем ласкают мои глаза.
– Хм-м. Так вот во что ты по-прежнему веришь?
– Конечно, верю! – говорю я. – Ездил туда поездом всего-навсего в прошлый четырехсменник…
Айнфель.
Вот оно, слово, о котором я мечтал: написанное на вывеске с названием станции в Сомерсете, начертанное краской на пожарных ведрах, высаженное белыми цветочками на маленькой клумбе под ними. Айнфель. В глубине души я ожидал, что деревянная платформа растает, как дым. Денек был теплый, Ниана, солнечный, не чета сегодняшнему. Вдоль заросшей дороги стояли облицованные камнем дома, на живых изгородях лежала пыль, всюду витали звуки и запахи скота. Айнфель. Птицы пели.
Указатель, за ним еще один. С поезда сошло несколько человек, включая женщину, которая – я обнаружил это со странной неловкостью, свойственной подобным случаям, – шла в том же направлении. Она меня чуть опередила, и мою память странным образом бередили ее походка вразвалочку, косынка на седых волосах, выцветший и потерявший форму «горошек» на платье. Она была полненькая и запыхалась, раскраснелась на этой залитой солнцем тропе, когда в конце концов повернулась ко мне и с улыбкой спросила:
– Тоже туда идете?
Остаток пути мы прошли вместе, поначалу рассеянно болтая о том, как добрались. Она несла на полусогнутой руке большую плетеную корзину, накрытую ситцевым кухонным полотенцем, и я вообразил, что внутри еда, а потом полотенце зацепилось за веточку ежевики. Под ним были баночки и упаковки с различными фирменными мылами и чистящими жидкостями.
– Как вас зовут? Надеюсь, вы не сочтете мой вопрос за грубость…
– Вовсе нет. Я мистрис Мэзер. Мой муж… ну, он там.
