Миновали другие лета и зимы. Я услыхал – в юности наши уши ловят каждую подобную байку, – что однажды в семидесятых годах Нынешнего века, случился полусменник, когда произошло немыслимое: эфирные двигатели Брейсбриджа перестали работать. В результате происшествия рухнуло несколько зданий, но их уже давно отстроили заново. Событие уже казалось отчасти мифическим. Не то чтобы меня это волновало. Не то чтобы я хотел узнать подробности. Во всем городке, даже в его слухах и мечтах, было что-то такое, что вызывало у меня омерзение, и, хотя невысказанные слова о том, что я стану слесарем-инструментальщиком, витали в воздухе, отец не спешил снова вести меня в «Модингли и Клотсон». По понятным причинам он разочаровался в ущербных секретах своей малой гильдии. И все же наступил пятисменник, когда от этой миссии уже нельзя было уклониться, хотя мы оба как будто соревновались в медлительности, направляясь к задним воротам Восточного яруса. Было жаркое летнее утро. Еще до того, как завыл гудок и заработали станки, в воздухе витали запахи пыли, пепла и металла. Теперь у меня не было ни малейшего шанса наткнуться на бедного грандмастера Харрата, но вскоре я заскучал рядом с отцом и поймал себя на том, что вглядываюсь в дымные, пронизанные солнечными лучами проходы между станками в поисках мерзкого Стропкока, чтобы возобновить наше знакомство. Но пришел другой старшмастер, толстяк по фамилии Чаддертон, и он вел себя с неубедительной любезностью человека, который хочет понравиться. Вместо кабинета наверху, с латунным кормилом, Чаддертон повел меня в пустую столовую и, грызя ногти, стал просматривать табели учета рабочего времени. Похоже, Стропкок уволился. Ушел не просто с Восточного яруса, а из «Модингли и Клотсон» – и покинул Брейсбридж.
Другие ярусы, этажи и склады мне показал позже парнишка из школы, у которого постоянно текло из носа. Покрасочный цех как будто уменьшился в размере. Девушки выглядели скорее чванливыми и прыщавыми созданиями, с которыми флиртовали мои ровесники, чем принцессами из моих детских фантазий. За пределами покрасочного цеха повсюду царили непостижимая суета и шум. Я ненадолго остался один во дворе, когда моего будущего сослуживца с болтающейся под носом соплей послали за ведром компрессии под всеобщие еле сдерживаемые усмешки. Я размеренно дышал под горячими лучами солнца, изо всех сил стараясь не верить, что это и есть новая жизнь, в которую я как будто неудержимо падаю. Но конкретный двор показался знакомым, и я понял, в чем дело, когда повернулся и увидел в дальнем конце длинную побеленную стену. Кое-что изменилось по сравнению с моим видением. К старым железным воротам аккуратно приварили цепь, дополняющую тяжелый висячий замок. Когда я подошел ближе, от причудливой смеси изумления и опустошенности мой пульс сперва замедлился, потом ускорился. Арку внутри заделали, и кирпичная кладка была грубее и новее окружающей стены; раствор сочился из нее, как прослойка из бисквита. Я просунул руку между прутьями решетки, но не дотянулся – не хватило всего-навсего дюйма. Внезапно ощутив, что за мной наблюдают, обернулся, потирая ободранные костяшки пальцев. Но никого не было – только слепые черные окна, сломанные водостоки, гильдейские граффити, облупившаяся краска. ШШШ… БУМ! ШШШ… БУМ! Земля содрогалась подо мной. В глубине души я хотел, чтобы что-то произошло, однако испытал облегчение, когда сопливый парень вернулся из инструментальной кладовой с красной физиономией и пустыми руками.
В последовавшие сменницы я зачастил на чугунный мост на повороте Уитибрук-роуд, под которым главная железнодорожная ветка шла из Брейсбриджа на юг; карабкался по дрожащим вантам и опорам, пока подо мной не оставалось ничего, кроме ревущего от предвкушения воздуха, и ждал, ждал… Балансируя над проносящимися поездами, я уже чувствовал, как каждый грохочущий вагон тянет меня прочь. Я знал, что рано или поздно прыгну, и с любопытством стороннего наблюдателя день за днем следил, как протекает моя жизнь, задаваясь вопросом, когда же настанет момент долгожданного прыжка – и куда этот прыжок меня приведет.
Все наконец-то случилось весенней ночью во второсменник, в конце марта девяностого года, когда рельсы под льющимся с безлунного неба звездным светом сияли и сверкали, сливаясь в реку. Я сидел, свесив ноги с парапета, одетый в свои обычные поношенные и рваные тряпки, уже не мальчик и даже не паренек, а почти мужчина – что бы это ни значило. Я ничего с собой не взял, и теперь мне казалось, что я всегда знал: именно так все и произойдет. Воздух был теплым, город позади меня сиял ровным, многозначительным светом, и где-то над взгромоздившимися друг на друга крышами Кони-Маунда маячила во мраке смутная вершина Рейнхарроу. Положив руку на смазанную маслом опору, где под слоем грязи скрывались гильдейские скрижали, я ощутил слабую дрожь, которая неизменно пронизывала эту хлипкую конструкцию в моменты затишья между поездами.
