Мы спрыгиваем на станции «Норт-Сентрал – Конечная», удираем от воплей трамвайщика и в конце концов оказываемся посреди внезапных и потрясающих лугов, огромных залитых солнцем скоплений деревьев, воды и скульптур. Переводим дух, и Мод осматривает внушительные маслянистые пятна спереди на своей юбке. Я озираюсь. Величайшие из всех гильдейских дворцов на бульваре Вагстаффа довлеют над серебристо-белыми аллеями невероятных деревьев, демонстрируя монументальные купола; медь, серебро и стекло мерцают в сиянии светила по-над реками цилиндров, канотье и детей на закорках.
– Ну же, Робби, на что ты уставился? – Сол потащил меня сквозь толпу. – Ради бога, это всего лишь здания! А это всего-навсего парк. Мы пришли сюда повеселиться или как?
Но дело было не только в этом. Пока мы лавировали среди ларьков, жуликов, карманников и суетящихся беспризорников рангом пониже, трудившихся не покладая рук даже в праздник Середины лета, меня пуще всего прочего в Большом Вестминстерском парке очаровала необыкновенная природа деревьев. В Истерли, как и в Брейсбридже, в корзины продавцов иногда попадали цветы слишком крупные и красивые, чтобы быть просто плодами достойного земледельческого труда, и всегда были водяблоки и моретофель, напоминающие нам о мастерстве гильдейцев, однако здесь передо мной предстали шелестящие, живые создания из мечты, только яркие и плотные. Рисклипа высоко вознесла серебристую крону с бормочущей листвой. Камнекедр был куда приземистее, с массивным красным стволом, узловатым и лоснящимся, с красивой и сложной текстурой, напоминающей отблески заката на поверхности быстротечной реки. Огнетерн из уродливого куста, который в Браунхите высаживали для устрашения и защиты, обернулся вихрем геральдических цветов. И ива, даже ива, это заурядное растение, стало зеленовато-белым красивым деревом, источающим медовый аромат с примесью горечи. Пока духовые оркестры нескольких гильдий изливали медные волны, я вдыхал имена деревьев, словно заклинания. Листья красные и золотые, в форме сердца и размером с поднос. Стволы, обвитые оловянной корой. Цветы точно перевернутые фарфоровые вазы. Я решил приехать сюда снова – а если честно, решил покинуть Истерли, – чтобы побродить в более спокойной обстановке и, возможно, призвав призрак матери, остаться навсегда. Но суетливые праздничные развлечения взывали ко мне, и повсюду маячили обещания еще больших чудес, стоит лишь пройти через турникет, войти в палатку, прикоснуться к имитации кормила; главное – плати, плати, плати. Я сидел с Солом и Мод в вонючей палатке, охал и аплодировал, когда белые кролики исчезали и снова появлялись под фанфары и дым – и для этого, как было написано на афише престидижитатора у входа, не использовалось ни единой капли эфира. День был жаркий. Проходя мимо бурлесков, клоунов, фамильяров, одетых в матросские костюмчики, странных монологов и диорам на тему путешествий по дальним странам, глядя поверх голов, я купил порцию замороженного шербета и жадно ее обсасывал. Вытирая онемевшие губы, огляделся в поисках Мод и Сола. Они куда-то сгинули. Но план изначально состоял в том, чтобы встретиться у фонтанов Преттлуэлла в три часа дня. У меня не было ни часов, ни малейшего представления о том, где находятся эти фонтаны, но я не переживал. Я не заблудился – нельзя заблудиться, когда бродишь под удивительными деревьями Большого Вестминстерского парка среди продавцов воздушных шаров, танцующих фамильяров и вертящихся акробатов. Только не в праздник Середины лета. Не в Лондоне. Не тогда, когда тебя зовут Робби. Я решил, что эта ярмарка похожа на сам Лондон. Поочередно дерзкий и грустный, тихий и многолюдный, отвратительно уродливый, душераздирающе прекрасный… И, как в Лондоне, здесь было проще на что-то случайно наткнуться, чем целенаправленно отыскать.
