В Хаундсфлите, за террасами, где над каждым крошечным крыльцом висела табличка с названием дома – «Жаворонковый холм», «Ивы», «Ферма Фрейды», «Зеленолесье», – находились загоны, где Лондонская гильдия разнорабочих содержала свои армии ямозверей и в воздухе витал их странный запах. Каждое утро животных волокли на телегах, запряженных возовиками, мимо окошек с занавесками из тюля, и это было похоже на жутковатое цирковое шествие. Ороговелые и свирепые, одинаково слепые и покрытые шрамами, они роняли кучки светящегося навоза через зазоры в клетках, и чопорные обитатели Хаундсфлита переступали через эти следы, направляясь по делам своих многочисленных гильдий. С точки зрения физического труда быть сборщиком арендной платы оказалось легко. Я прыгал по клумбам. Я игнорировал крики рассерженных садоводов и детей-прогульщиков. Я разбирался с трусливыми и напыщенными собачонками, то подкупая их печеньем, то отоваривая носком башмака. Не идет ни в какое сравнение с отловом коброкрыс. «А-а, это ты…» Меня тут почти не запоминали, я знай себе смотрел и слушал, как гильдмистрис в тапочках шлепают в судомойню и бренчат посудой, доставая чайник с отбитым носиком, в котором хранят деньги с невинной уверенностью в их неприкосновенности. Возвращался тем же вечером по тому адресу, где хозяев не было дома или они притворились, что их не было. К входной двери присылали младшего ребенка. Наступало затишье, а потом раздавалось звяканье и грохот выдвижных ящиков в поисках того, что должно, должно, должно – ну зачем же я вышла замуж за этого ублюдка! – там быть…
Я научился замечать тревожные признаки грядущего выселения. Слегка несообразное напряжение в пальцах гильдмистрис, отдающей последний драгоценный шиллинг, вкрадчивый мясной запах бараньей головы в булькающей кастрюле, в то время как остальная часть улицы уплетала отбивные. На улице – взгляд куда-то в сторону стены, покрытой штукатуркой с каменной крошкой, мозолистая от тяжелой работы рука взъерошивает волосы, а потом тянется ко мне, хотя в этот момент чаще всего начинала лаять собака, плакал ребенок, пел чайник, и смутная мечта о некоем другом разговоре, в котором цифры в столбцах арендной книжки выглядели бы прилично, так и оставалась призрачной. Эти гильдейки предлагали свои тела, будто залитые слезами свертки, внутри которых таилось раскаяние, и я едва ли прибегал к своей врожденной осторожности, чтобы им отказать. За годы, прошедшие с момента почти бесценной встречи с Дорин, я научился время от времени получать желанное облегчение с веселыми и деловитыми женщинами, которые открыто занимались своим ремеслом. В их случае одна сторона платила другой, но, по крайней мере, в таких сделках было что-то честное – почти чистое, медицинское, гигиеничное.
Забыв про ланч, я добрался до Санрайз-Кресент. Существовали жесткие различия между этими проездами, садами, переулками и проспектами, где члены гильдии переписчиков делили стены спален и мусорные баки с диспашерами и сертифицированными младшими счетоводами. Каждый считал себя выше остальных, и особенно выше того, кто не состоял в гильдии (признать, что я мизер, было выше их сил) и зарабатывал на жизнь сбором арендной платы. Поэтому я всегда замечал тех, кто относился ко мне по-человечески. Вследствие чего мастер Мэзер, который жил один в доме номер 19 по Санрайз-Кресент до своего выселения прошлой зимой, привлек мое внимание.
Невысокий, кругленький и бледный, пухлолицый и стриженный под горшок, мастер Мэзер излучал некую разновидность простодушия, и его гнусавый голос, колыхающиеся слои его плоти сперва пробудили во мне то самое желание, которое наверняка испытывали соседи – сделать так, чтобы этот жизнерадостный пузырь лопнул, надавить пальцем и проколоть тестообразные складки, чтобы выпустить тот веселящий газ, которым он, казалось, был наполнен. Мастер Мэзер жил холостяком, поскольку госпожа Мэзер давно его бросила, одевался в синюю робу члена Гильдии прачек, чистильщиков и пятновыводильщиков, а еще он любил свою работу. Как-то дождливым днем прошлой осени, в 98 году Нынешнего века, он пригласил меня в дом, чтобы кое-что показать.
