За суетой, за железными прутьями прилавка, дальше которого меня никогда не пускали, в заведении стоял характерный запах – пот, бумага, теплый металл – денег, в которых знали толк. Все они были распределены по ящикам, сложены блестящими столбиками, перевязаны резинками и взвешены на весах, как сахар, когда я высыпал добычу из сумки в потертое деревянное корыто.
– Эй! Это неправильно рассортировано! – Из мрака выбежал гильдиец в лоснящихся брюках. Но с меня было достаточно – в глубине души я даже пожалел, что не присвоил деньги, хотя мне было известно, что мизеров, которые отважились на такое, ждет тюрьма или виселица. Для пущей убедительности я бросил сумку и учетную книгу и с грохотом выбрался обратно через вращающуюся дверь.
Остаток дня я был относительно свободен и не имел конкретных планов подзаработать, вследствие чего поразмыслил, не вернуться ли на Шип-стрит, в подвал к Черной Люси, но моя статья упрямо не желала продвинуться дальше бесконечного первого предложения. Утверждают что? И кому есть дело? Так или иначе, ноги сами понесли меня в ту сторону, которую я давно обдумывал, но куда не решался свернуть. На юго-восточной окраине Клеркенуэлла бытовало причудливое изобилие скобяных лавок, и кастрюли, лопаты и ведра, висевшие снаружи, позвякивали на слабом ветру. В остальном на улицах царило спокойствие, и я почти бесцельно бродил по проспектам и тупикам, пока не увидел две башенки с флюгерами, торчащие над печными трубами. Обойдя три стены из голубого кирпича, я добрался до больших, окованных железом ворот, над которыми высился каменный свод, черный от сажи, со смутно различимым изображением креста и буквы «П». Сент-Блейтс. Я позвонил в колокольчик, и маленькая дверца, расположенная внутри большей, со скрипом открылась. Все еще не сомневаясь – и отчасти надеясь, – что меня никуда не пустят, я начал объяснять женщине, которая высунула пухлое смуглое лицо, что знал, хотя и отдаленно, некоего мастера Мэзера. Надзирательница Нортовер практически запихнула меня внутрь и с сияющим лицом повела по извилистому, выложенному плиткой коридору, позвякивая связкой ключей. А как насчет того, – скрежет решетки, хлопанье двери, слабый гул голосов, – чтобы осмотреть маленький музей? Она распахнула ставни и сдернула чехлы, защищающие от пыли, в длинной комнате, заполненной болтающимися железяками и стеклянными витринами. Что вы, что вы – это совсем нетрудно.
– И вы, конечно, распишетесь в гостевой книге перед уходом?
Она показала мне старинные цепи, которые сгодились бы для подъемного моста. Более искусны оковы для подменышей, созданные во Втором веке, они кажутся – да-да, потрогайте, мастер, не стоит верить мне на слово! – легкими как перышко по сравнению с предыдущим экспонатом. Это маленькое серебряное колечко на конце, едва ли больше серьги, вставляли в язык клиента. Предметы из стали, кожи и железа. Раскрытые страницы журналов для служебных записей, покрытые желто-коричневыми пятнами, и… наверное, это были всего-навсего следы от раздавленных мух. На стенах были развешаны фотографии, ксилографии и эстампы, очень похожие на те, что я однажды мельком видел в книге в библиотеке Брейсбриджа. Вот металловед Гардлер, он был одним из их самых известных клиентов Сент-Блейтса. Мне показали изображение цвета сепии: нечто вроде кривобокого черного паука сидело на корточках посреди решетчатой железной конструкции. Без него Халлам-тауэр никогда бы не построили. Я отвернулся. Я видел похожие картинки – и похуже, – выскакивающие из-под роликов Черной Люси, в те времена, когда Блиссенхок в поисках финансирования был вынужден печатать то, что называл спецзаказом; в Лондоне в Минувшем веке существовал спрос на самые разные вещи.
