Серые пятна от сажи и зеленые пятна от травы; плесень и никотин; пролитый соус беарнез или коричневые круги от пота – мастер Мэзер заполнил тесные комнаты своего дома пакетами с испорченным бельем, тайком вывезенным из «Брендивуд, Прайс и Харпер», большой химчистки с золотым фасадом на Чипсайде, где он занимался своим ремеслом. Пиджаки с длинными узкими фалдами, камербанды, боа из перьев и старинные крестильные рубашки; он мог рассказать историю жизни предмета одежды просто по запаху и фактуре складок. И пока он трогал полоску кружева в угольных пятнах и объяснял, как будет вываривать его в молоке и мыле, я понял, почему мистрис Мэзер, вероятно, ушла от него. Большинству гильдейцев была свойственна зацикленность на работе, но мастер Мэзер довел свой энтузиазм до уровня блаженной мании. И все же, каждое утро бродя по Хаундсфлиту как сомнамбула, после нескольких часов борьбы с очередной статьей для «Новой зари», избегая переулков и каждую ночь возвращаясь домой с больными ногами, слишком уставший, чтобы видеть сны, я стал воспринимать свои визиты к мастеру Мэзеру как яркие островки облегчения. Однажды я даже зашел в «Брендивуд, Прайс и Харпер» и позвонил в отполированный колокольчик. Пожатие плечами, ухмылка, и его вызвали – он просиял, как обычно, готовый с удовольствием устроить экскурсию даже мизеру, сборщику арендной платы, вроде меня. Чем дальше мы заходили в гудящие цеха заведения, где последние два века чистили облачения лондонских архиепископов, тем изысканнее становилась одежда. След от утюга на блузе с такой замысловатой жемчужной вышивкой, что она выглядела как доспехи феи. Пятно от чернил на ослепительно белом платье будущей невесты, охваченной суицидальными мыслями. Я раньше и не думал, что у Гильдии чистильщиков есть много поводов применять эфир, но при разумном напеве верного заклинания даже такой ущерб можно было восстановить. Несомненно, я не должен был видеть те открытые книги и нарисованные мелом знаки, которые увидел. Напевая надтреснутым голосом, будто играя на сломанной флейте, мастер Мэзер водил руками над медным чаном, призывая резвящиеся в сияющей жидкости стайки панталон. Его пухлые руки, лицо и все подбородки в полумраке казались странно прозрачными. Его мир можно было усовершенствовать, гоняя чужие тряпки плавными кругами в эфирированном чане. Пятна были его вотчиной, он их впитывал. Когда я в конце концов отправился домой по Докси-стрит, в моем воображении они продолжали плавать внутри него, серые и прозрачные, словно рыбьи потроха.
На прошлое Рождество я получил от мастера Мэзера в подарок носовой платок, зеленый с малиновым, сложенный треугольником; он казался новее, чем в тот момент, когда вышел из-под пресса на фабрике. От прикосновения к нему у меня заболела кожа. Я неловко спрятал платок; для этого человека весь мир был просто кучей стирки, и меня все время подмывало схватить его за грудки и швырнуть через всю комнату в груду нижних рубашек, наорать на него и поколотить, заставить понять, что грязь – неотъемлемая часть бытия.
– Вот что вчера принес домой.
Всего через неделю после Рождества, в своей полутемной гостиной, он достал обтянутую шелком коробочку. Кто-то детским почерком ее надписал, и остаточного эфира хватило, чтобы слово выделялось, как росчерк сигареты.
ПОЧИСТИ.
– Непростая задача, да?
Когда крышка поднялась со скрипом, я ожидал, что почувствую пудровый аромат, царивший в помещениях «Брендивуд, Прайс и Харпер», но посреди белоснежной сорочки лежала безошибочно узнаваемая свежая человеческая какашка. В темные первые сменницы новогодья мастеру Мэзеру приходили подарки от коллег, коробки и посылки. Смола, моча и навоз, все изукрашено записками, каракулями, непристойностями. Я слушал, сжимая кулаки, как он бормочет, что все почистит. Но жизнь мастера Мэзера всегда была такой – по крайней мере, я это внушал себе, старательно игнорируя тот факт, что его плоть все больше напоминает подсвеченный изнутри студень; а еще были тычки локтем, иносказания, обеденные сэндвичи с нитями слюны. Все, что он сделал, показав мне мерзкие подарки, – это познакомил меня с более глубоким уровнем мира, в котором всегда обитал. Но я ощущал и разделял досаду его коллег. «Это его точно приведет в чувство. Он наконец-то поймет, как все устроено на самом деле». И все-таки во мне было кое-что похожее на мастера Мэзера. Безногие и безрукие нищие, мертвоглазые дети, старики, тихо мерзнущие в своих креслах от одного визита сборщика арендной платы до другого. А где-то – усыпанные цветами променады, огромные парки, устремленные в небо здания. Невзирая на политическую осведомленность, коей я обзавелся благодаря Блиссенхоку, мне частенько тоже было трудно разобраться в окружающем мире. Неужели теории денег достаточно, чтобы объяснить, почему коллеги мастера Мэзера с ним так поступали? Существовал какой-то тайный, но жизненно важный контрапункт к волшебной песне, пронизывающей всю Англию, но я по-прежнему был к нему глух.
