Блиссенхок склонился надо мной. От него пахло растворителем и льняным семенем, а ладони его огромных ручищ светились. Каким-то образом он раздобыл достаточно эфирированной смазки, чтобы эта текущая версия Черной Люси продолжала лязгать и крутиться, хотя, даже с его навыками, задачка оказалась непростая. В тусклом свете можно было разглядеть бесконечные буквы, которые десятилетия труда и чернил вытатуировали на его ладонях. Целые армии слов, которые мы призвали на помощь.
– Взгляни-ка… – Он развернул лист литографской бумаги, которую теперь использовал для печати карикатур «Новой зари». Намочил валик, прошелся по листу и спросил с усмешкой: – Неплохо, а?
Я мельком увидел какое-то размытое пятно; впрочем, мне было известно, что карикатура изображает толстяка-гильдейца, который согнулся пополам, выставив зад, и косится на смирную, красиво нарисованную гильдейку. Все как обычно. Сол мог выдавать такие работы даже во сне, и ему уж точно не приходилось вставать в четыре утра, чтобы внести свой вклад в «Новую зарю». Однако картинка могла донести идею куда лучше слов, особенно если учесть, что многие обитатели Истерли читали с трудом.
ЗВЯК… ВЖУХ! ЗВЯК… ВЖУХ!
– Который час? – крикнул я.
Блиссенхок почесал бороду и бросил взгляд на зарешеченные окна.
– Должно быть, около семи. Я только что унюхал, как мимо проехала повозка с ночными экскрементами.
Я вытер перо.
– На сегодня хватит. Все равно никакого толку. По крайней мере, Черная Люси не капризничает.
– Это точно… – Блиссенхок неторопливо подошел к машине, ласково погладил теплый кожух поршня, поправил протекающий резервуар. Я видел, как его губы шевелятся, но звук был слишком тихим, чтобы хоть что-то разобрать. Несмотря на то, что гильдия его выгнала, он помнил воркования и фразы, с помощью которых убеждал издыхающую машину напечатать еще один выпуск.
Кажется, никакого тумана не было, когда я прибыл в типографию тремя часами ранее, в темноте, но сейчас Шип-стрит в Ашингтоне была окутана густой пеленой. Обшарпанные здания как будто дрейфовали в ней, уличное движение превратилось в совокупность размытых пятен и невнятных звуков. Типичный лондонский туман. Но теперь я был лондонцем и мог различать его разновидности и вкусы так же хорошо, как эскимосы, по слухам, различают тысячу видов снега. Бывали коричневые туманы, от которых люди начинали задыхаться. Холодные серые, пробиравшиеся под одежду. Туманы жарких летних дней, от которых щипало глаза, и зеленоватые, коварно наползающие с реки. Но этот туман был белым и чистым, словно молоко. Он украсил капельками потертую ткань моего пальто и медную пряжку портфеля. У него был привкус почти весенней свежести, который я обнаружил, облизнув губы. Туман что-то сделал с красками, с кирпичами, с лицами. Преображенные, одновременно поблекшие и сгустившиеся, они лились на меня неудержимым потоком. Я проворно наклеил на стену работного дома плакат, рекламирующий собрание Народного альянса, которое должно было состояться в этот бессменник. С другой стены я сорвал плакат конкурентов, Нового гильдейского порядка. Фабрики гудели. Трамваи стучали по рельсам, чередуя вспышки тьмы и света. Все было новым, туманным и ярким. В такое утро, как это, и впрямь казалось, что уже забрезжил рассвет Нового века. Здания выглядели блеклыми и первозданными; мечты молодых архитекторов. Дети смеялись, спеша мимо к покрытым росой чугунным воротам школы.
Да, в кои-то веки мир казался мне ясным. Я вспомнил слова грандмастера Харрата о том, как работа с эфиром приманивает ленивых, о жестком консерватизме гильдий, о врожденном сопротивлении Англии любым переменам, которые заставили бы гильдейцев высокого ранга ослабить хватку на кормиле власти, не говоря уже о риске его потерять. И не только Англии. По всей Европе существовали гильдии, очень похожие на наши, и была промышленность, и был эфир. Я видел, как на огромные причалы поступали товары, несущие на себе отпечатки таинственных знаков и шепотов. С распространением эфира Франция, Саксония и Испания, даже Катай и обе Индии погрузились, как и мы, в вековые – бесконечные! – промышленные грезы, в то время как где-то за ними, в дымке времени и расстояний, лежали земли отдаленные, почти не нанесенные на карты и крайне малоиспользуемые; Фула и Антиподы, неизведанное сердце Африки, застывшая легенда – Колыбель льда. Мир и само время созрели для того, чтобы мы, граждане, покинули изведанные края, двинулись дальше и воспользовались шансом…
