Он с минуту постоял в нерешительности, потом снял с гвоздя полушубок, накинул на плечи.
— Утром зайду, в школу провожу тебя.
— Если хочешь, заходи, только не такой сердитый.
Ирина так привыкла к его частым посещениям, что однажды, когда он два дня не приходил, побежала к нему домой узнать, что с ним случилось.
— На охоту ушел, — сказала мать Ингали, маленькая полная женщина с длинными серебряными серьгами в ушах. — Разве он не говорил тебе?
— Нет, не говорил, — с обидой сказала Ирина.
— Как же так, всем говорил, а тебе нет...
— Не знаю.
В субботу, как и рассчитывал, Ингали — он работал киномехаником и в этот день был занят в клубе — вернулся с охоты и, не успев отдохнуть, сразу же прибежал к Ирине.
— Наши удэ как раз на кабана шли. А у нас мясо кончилось. Я и решил сходить с ними в тайгу. А ты, Иринка, в это время в школе была.
— И много ты убил кабанов? — суховато спросила она, хотя в душе была рада, что Ингали пришел.
— Двух убил, — сказал Ингали. — Одного секача, а второго поменьше, кабанчика. С секачом трудное дело было. Я в него выстрелил, пуля в сало ему попала. Он и пошел на меня. Еле успел за кедром спрятаться. Уже в десяти шагах от кедра я ему вторую пулю прямо в голову всадил. На кабана, мы считаем, самая трудная охота. Ну, ладно, что это я тебе про кабана рассказываю... Наверно, неинтересно тебе? Собирайся, Иринка, в клуб. Сегодня картина хорошая — «Возраст любви». Сейчас накладную видел. Канчуга Николай показывал. Он уже движок запустил. Собирайся!
— Я после приду, — сказала Ирина.
— Почему после?
— Суббота, надо комнату убирать...
— Так я воды принесу, и дров у тебя, вижу, совсем нет...
Он схватил ведра, побежал к колодцу. Потом принес большую охапку березовых поленьев. Надрал по-охотничьи узкими ленточками бересту.
Уходя, сказал:
— После кино мама приглашала пельмени кушать.
...Пришло уссурийское лето. Тайга оделась в пышный зеленый наряд. Берега Бикин-реки покрылись яркими цветами, которые пахли только рано утром и поздним вечером, когда на них лежала обильная роса. Особенно много было на сопках пионов — желтых, белых, алых, голубых...
Шумно стало на реке. На раннем рассвете вниз по течению уходили баты, груженные кедровой клепкой, корой амурского бархата, мешками с кедровыми орешками и другими дарами тайги. Как только выдавались погожие дни, в Сиин прилетал самолет с почтой.
Ирина слетала в город, сделала кое-какие покупки, привезла большую пачку книг и почти все свободное время отдавала чтению. В отношениях с Ингали все было по-прежнему, как она в шутку говорила — ничего не убавилось и ничего не прибавилось. А Ингали, то ли от робости, то ли по другим причинам, молчал. Казалось, что ему ничего не нужно: только ревниво оберегать Ирину, ходить за ней по пятам, помогать ей, чтобы девушке полегче жилось. Правда, однажды он обронил фразу о том, что слишком мало учился (после семилетки — курсы киномехаников), чтобы стать равным Ирине, за что она его отругала и заставила взять «глупые» слова обратно.
Однажды в тихий солнечный день они уплыли на оморочке в тайгу и пробыли там до позднего вечера. Ингали захватил с собой ружье, острогу, котелок для ухи, а Ирина набрала в кошелку хлеб, огурцы, лук, картофель. Они поднялись высоко по Бикину, потом вошли в узкую протоку и на пологом зеленом берегу, сплошь заросшем лещиной и лимонником, устроили привал. Ингали развел костер и пошел ловить рыбу. В какие-нибудь двадцать — тридцать минут он поймал с десяток хариусов и огромного сазана, которого насквозь проткнул острогой. Это, говорил Ингали, на уху. Потом, сказал он, надо подстрелить пару уток на второе. А на третье он советовал Ирине пособирать малины.
— Только ты, Иринка, глубоко в малинник не уходи, медведь тоже малину любит и частенько возится там.
— Не нужно мне никакого третьего, — сказала она, напуганная его словами, — лучше будем пить чай...
Они пообедали, потом долго сидели у костра, и Ирина читала Ингали «Последний из удэге» Фадеева.
«...Обняв руками большую охапку хвороста, — читала она, — откинув голову с тоненькими черными косами, Гулунга плыла среди красной листвы прямо на Масенду. С отчаянной отвагой он соскочил с вершины дерева. Она узнала его, мгновенно сбросила хворост, чтобы облегчить ему дело, и даже успела отряхнуться. Он заткнул ей рот, схватил ременными петлями ноги и руки и, очень довольную, потащил сквозь кусты волоком за косы. Масенда знал, что если его нагонят братья Гулунги, ему надо будет защищать невесту и его убьют. И он сделал все, чтобы уйти. Несколько дней и ночей подряд они бежали бегом через хребты, через хвойные зеленые леса в красной листве и часами брели по горным ледяным рекам, чтобы запутать следы... Когда солнце стало пригревать, они уже были муж и жена. За много дней и ночей скитаний они не сказали друг другу ни слова и не видели в словах никакой нужды...»
— Ты, Ингали, мог бы украсть свою невесту? — вдруг спросила Ирина, бросив книгу в траву. — Скажи, пожалуйста, ты бы мог?
— Это в старое время так делали, а теперь зачем же?
