Надыга Догдович решил обойти шатуна стороной. Но в ту же минуту, заметив охотника, медведь оторвался от дерева и пошел прямо на Надыгу.
Охотник выстрелил, но, кажется, промахнулся. Медведь продолжал идти. Тогда Надыга Догдович быстро перезарядил ружье, но выстрела не последовало — осечка. Теперь медведь уже бежал, разинув пасть и оглашая рычанием лес. Всего метров двадцать отделяло Надыгу Догдовича от шатуна, когда раздался наконец выстрел. Но пуля попала медведю в спину и не остановила его. Присев на задние лапы, шатун прыгнул и, очутившись рядом с охотником, сильным ударом лапы вышиб у него из рук ружье.
...Близкая стрельба разбудила Кольку. Он схватил обрез и кинулся из шалаша. Он бежал, весь напрягаясь, широко размахивая руками. Одолев крутой подъем, он на полном ходу круто свернул с лыжни и через несколько минут увидал: около кедра отец боролся с медведем.
— П-а-а-па-а!
— Стреляй, бата! — крикнул, задыхаясь, Надыга.
Колька вскинул обрез. Хотел выстрелить, но палец застыл на курке. Опоздал. Медведь уже держал Надыгу в своих лапах. Тогда Колька решил отвлечь внимание медведя на себя и выстрелил в воздух. Зверь повернул морду с рычащей пастью к мальчику, словно погрозил ему, но с места не тронулся. И тут Колька заметил, что у медведя левое ухо короче правого.
Отметина!
Мысль о том, что его медвежонок успел так вырасти и превратиться в страшного шатуна, до боли пронзила Кольку. Но времени для раздумья не было. Жизнь отца решали считанные секунды. Заметив поблизости обметную сетку с колокольчиками, Колька сорвал ее с колышков и изо всех сил начал трясти, оглашая чуткий морозный воздух дробным звоном. Медведь сразу отпустил Надыгу и двинулся к Кольке.
— Лезь на дерево, бата! — испуганно закричал отец. Но мальчик не двинулся с места: все тряс и тряс сеткой, и все энергичнее, все громче звенели колокольчики.
Когда медведь уже был в десяти шагах от Кольки, Надыга Догдович схватил ружье, прицелился зверю в затылок, решив одной пулей уложить шатуна.
— Не стреляй, отец! — закричал Колька. — Не стреляй! Это мой мишка! Не бойся, он не тронет меня!
Ружье дрогнуло в руках Надыги, и он выстрелил мимо.
В ту же секунду шатун испуганно кинулся в сторону. Он бежал, увязая по брюхо в глубоком снегу, и оборачивался, смотрел на Кольку, который все еще тряс над головой обметной сеткой, словно звал к себе своего медведя...
Когда я сказал Ивану Константиновичу Мунову, что завтра собираюсь улететь из Сиина, он с удивлением посмотрел на меня.
— Опять не то говоришь. Я на завтра велел Зинзаю упряжку в нарты закладывать, на Красный Яр поедем с тобой, а то не будет картины. Красный Яр, я тебе скажу, судьба удэге. — И тут же уступил: — Ладно, если боишься самолет пропустить, я скажу Зинзаю, чтобы теперь упряжку собрал. Еще не поздно, поедем...
В пятом часу, когда яркое февральское солнце стало медленно заходить за горизонт, мы прибыли на Красный Яр — живописный уголок тайги на высоком берегу реки.
Зинзай Пеонка остановил упряжку, и Мунов повел меня просекой к строящемуся поселку.
— Вот тут, гляди, улица будет, — сказал Иван Константинович. — Поставим двенадцать домов, школу-интернат, баню. Ясно тебе, да? Теперь давай немножко вправо пойдем. Там тоже улица будет! Десять жилых домов и Дом культуры. Тоже ясно тебе? А теперь еще дальше пойдем.
Здесь стояли пять готовых домов, крытых сосновой дранкой. Еще три сруба были подведены под крышу.
— Ну что, нравится тебе?
Дома были добротные, с пятью окнами, с верандой. В каждом — по две комнаты с кухней. Полы настланы свежими, гладко обструганными досками.
— Скоро жильцы приедут, — говорил Мунов. — Тогда совсем весело будет. Зимой, конечно, тайга немножко скучная. Вот закончим строительство — наш народ большой шаг вперед сделает. Вся страна к коммунизму идет, нам тоже стоять нельзя. Как думаешь, с таким поселком не стыдно в коммунизм вступить? По-моему, не стыдно! Ты спроси удэге, кому своим счастьем обязан. Он тебе точно скажет: партии обязан, советской власти обязан, товарищу Ленину обязан! Вот зима кончится, весна будет, после, сам знаешь, лето будет. Ты опять в гости к нам приезжай. Как раз над тайгой лебеди белые полетят.
Прошло с тех пор десять лет.
Вот я и думаю, не пора ли снова слетать на Бикин-реку к моим друзьям-удэге, но не в феврале, а в разгар золотой уссурийской осени — в сентябре.
Представляю, какая там будет картина...
Глиссер доставил меня на Кривую протоку чуть свет, чтобы успеть к десяти часам вернуться в Ключевую, забрать почту и уйти в Хабаровск.
И вот я остался один на холмистом берегу таежной реки, в темном и прохладном лесу, где, казалось, еще не ступала нога человека. Деревья росли здесь так густо, ветки переплелись так крепко, что почти не пропускали дневного света.
Над тайгой уже вставало солнце, большое, жаркое, и тысячи птиц звонкими криками приветствовали восход.
