Кагар вновь прикрыл глаза, едва сдержав стон. Родня давно намекала ему, что пора переводить многочисленных родственников поближе к себе. Но Кагар слишком хорошо помнил эту грызню между братьями, низкие интриги, попытки оказаться непосредственно под началом дяди. И очень не хотел, чтобы рядом с ним было такое же.
Каким бы он ни казался для обитателей замка, особенно в последнее время, Кагар был слишком мягким чтобы совладать с родней. А что будет, когда они это поймут? Сдержат ли их родственные узы, узнай они, что Всадник слаб?
Дядя, вон, едва терпел его, как он выражался, мягкотелость. Брата и вовсе со света сжил, когда понял, что исправить его не получиться. Отправил убить Несущего смерть, хотя точно знал, что Багрд из того похода не вернется. Такой, как Несущий боль не мог не знать, что мальчишки Всаднику не противники. На сегодняшние мозги, Кагар мог с уверенностью утверждать, что и отец не пережил эльфийское вторжение не просто так. Тоже оказался слишком слабым.
— Демоны — агр? — с грустным смешком намекнул он.
— Ну, хм, приставку всегда сменить можно, а когда они еще в замок пробиться смогут?
— Ашту будет зол.
— Главное, чтобы был, — со вздохом отрезал мертвый. Ладно, хм, я дал тебе мысль, подумай на досуге, а теперь тебе нужно отдохнуть, ашт, — оглядев почти серого демона хохотнул он, — ты, хм, уже на Арканак похож.
— Не время. — Помотал головой Кагар.
— Сколько спал? — склонил голову набок Мертвый и сверлил Несущего насмешливым взглядом маленьких глазок, притаившихся за нарочито нахмуренными кустистыми бровями.
— Не знаю, достаточно. — Кагар сдаваться не собирался и все так же упрямо мотнул головой.
— Врешь. Отдохни.
— Я…
— Если ты, хм, из-за усталости допустишь оплошность, нам это точно на пользу не пойдет. — Мертвый встал и пошел к двери. Остановился, поднял попавший под ногу флакончик, и как-то ехидно захохотав, вернул его на столик, а после вышел из комнат.
— Мря? — тихо и раскатисто поинтересовался кот.
— Знаю, мерзкий старикашка, — улыбнулся Кагар, — но поспать, наверное, стоит.
Он поднялся. С легким изумлением едва удержал себя вертикально. Все сильнее горбясь, закрыл дверь и пошел в спальню.
Кот потянулся, глубоко вогнав когти в мягкую обивку. Зевнул так, что стало видно острые двойные клыки и спрыгнул на пол, величаво потопав вслед за демоном.
***
Тограс вошел в покои. Осторожно прикрыл дверь. Прислушался к тишине и, только удостоверившись, что комнаты пусты, позволил себе устало выдохнуть и чуть опустить плечи. Новый господин, новая должность, слишком утомляли и угнетали морально. Медленно, устало волоча ноги, Тограс прошел к стене, где стоял плетеный диванчик, с накинутым на него мягким пледом. Сел и прикрыл глаза, пытаясь таким нехитрым способом усмирить полыхавший в голове пожар.
Каждый день Свет исследовал что-то в нем. Что-то невидимое глазу и оттого требующее применение светлых сил. И каждый день тело, принимающее противную его сути силу, жгло и ломало болью. Церемониться и хоть немного облегчить страдания нового подчиненного Свет даже не пытался.
— Будьте вы все прокляты, — устало прохрипел Тограс, открывая глаза. Нашел взглядом кувшин и бокал, поморщился, и с тяжелым стоном поднялся. Налил себе вина и, прихватив еще почти полный кувшин, рухнул обратно в мягкие объятия ткани.
Тограс уже сотни раз пожалел о своем предательстве. Заманчивая участь владельца огромных земель, императора, была еще весьма зыбкой и далекой, а ненависть к Свету становилась почти нестерпимой. Свет был безумен. По-настоящему. Напоминая Тограсу Несущего хаос. Но, если безумие Всадника было разумным, насколько странно это ни звучало бы, и даже привычным, то, что ожидать от этого, господина, он не знал. В Первородном, словно боролись две личности: мальчишка, желающий доказать отцу, что он не хуже других, и кровавый безумец, на зло ему же, отцу, уничтожающий все, что тому дорого.
А в отрядах Тограса росло недовольство. Если с людьми эльфы более менее смирились, то демоны и прочие твари вызывали весьма громкое отторжение. Случались и драки. Со временем все реже. Были и попытки уйти. Всего две. Стоило взглянуть на то, что с предателями сделали паладины, воины предпочли укрепиться в вере к Свету. Теперь недовольство копилось, но тихое, скрытное.
