Марга очень подружилась с Руженой и делилась с нею своей печалью, по поводу предстоящей разлуки с матерью, может быть, навсегда, разлуки без прощания.
Буря, давно уже чувствовавшаяся в воздухе, разразилась 7 мая 1409 г.
Чтобы положить конец университетскому беспорядку, Вацлав собственною властью назначил ректором своего секретаря Зденка Лобоуна, а деканом Симона Тишпова, и поручил Николаю Лобковицу привести в исполнение свое повеление. [45]
Лобковиц, большой друг Вальдштейна, ужиная у них в тот же день, вечером, весело рассказывал результаты возложенного на него поручения.
– По приказанию короля, я созвал мистров всех четырех народностей в Каролине, и затем явился сам, в сопровождении советников Старого места (города); а чтобы держать буянов в порядке, взял с собой значительный отряд стражи. Когда я предложил немцам подчиниться воле государя, они отказались наотрез: какова же была их ярость, когда я, в ответ на это, отобрал у Бальтенгагена ректорскую печать и матрикулы университета, ключи от казны и библиотеки, а обязанности ректора и декана возложил на Зденка Симона. Я думал, что они тут же передохнут со злости; но немцы ведь толстокожи и ограничились лишь тем, что удалились с криками, проклятьями и ругательствами, – со смехом закончил Лобковиц.
– Любопытно, что они теперь станут делать. Противиться долее немцы не могут, а я не верю, чтобы они сдержали клятву, и ушли из города, – заметил старый Вальдштейн.
Что решение немцев было серьезно, доказал уже следующий день. Во всем городе они с лихорадочной поспешностью стали готовиться к уходу.
Марга не отходила от окна у Змирзликов, с тоской следя за укладкой, которая шла во дворе ее дяди, под наблюдением самого Гюбнера.
На телеги наваливали тюки и ящики, уносили проданную мебель, и звонкий, пронзительный голос профессора был слышен даже на улице. Злость, написанная на его тощем, пожелтевшем лице, приводила в трепет бедную Маргу, даже на таком значительном расстоянии.
На третий день, с зарей, на улицах Праги царили необычайные шум и движение. Можно было подумать, что население оставляет город.
С мрачным, озабоченным видом уезжали немецкие профессора и студенты, кто верхом, кто в экипажах; а кто просто шел пешком, за ними следом тянулись длинные вереницы ремесленников с женами и детьми, рассаженными на телегах и фургонах с поклажей. Это был настоящий «исход» более 5,000 лиц (некоторые хроники утверждают, что 20,000) покинули в этот день Прагу). [46]
Пораженная толпа молча взирала на уходящих; до этой минуты никто, в сущности, не верил в действительность немецкой угрозы. Боязнь за неизбежные денежные потери отравляла многим сладость победы, но надо отдать должную справедливость чехам, что они мужественно перенесли временные неудобства положения, считая национальный интерес наивысшим благом.
При первых же университетских выборах, по уходе немцев, Гус был избран ректором.
Казалось, что после столь великой победы, должен был бы водвориться мир; но борьба лишь переместилась на почву богословскую и возгорелась с прежним ожесточением.
Из зала университета спор сторонников Виклефа и реформы с партией церковной иерархии и папского абсолютизма, был вынесен в народ и поделил все население на два враждебных лагеря. Во дворце и в замках папства, равно, как в лавках и мастерских, в разговорах на улицах и проповедях, всюду обсуждались книги Виклефа и настоятельность преобразований церкви, в которой скандал достиг уже наивысшего предела – избранием в Пизе третьего папы, Александра V.
Если народная масса не вполне понимала схоластические тонкости учение английского философа; зато она отлично сознавала, что на стороне преобразований стояли отборные люди, известные не только своими доблестями, но и любовью к родине; тогда как их противники, – богатое и порочное духовенство, – были, по преимуществу, немцы, следовательно, исконные враги народа чешского.
Все эти распри и споры, все более и более обострявшиеся находили себе отклик в доме Вальдштейнов, который посещали не только Гус с Иеронимом, но и масса друзей, принадлежавших частью к духовенству, частью к университету.
Пока в политической и религиозной жизни Чехии назревал новый кризис, который неизбежно должен был привести страну к Гуситским войнам, в душевной жизни Ружены совершался процесс не менее сложный.
Первое время после свадьбы она чувствовала себя, как в чаду. Пылкая страсть молодого мужа сначала ее пугала: но затем она к ней привыкла, как к неизбежному злу, и довольно равнодушно терпела ее, развлекаясь обществом Иеронима. Частые посещения его поддерживали то неопределенное чувство, которое он давно уже ей внушал, но которое она вовсе не считала любовью, и если бы кто-нибудь высказал обратное предположение, то серьезно ее обидел бы. Ружена совершенно чистосердечно была уверена, что восторгается Иеронимом только потому, что он выделяется среди прочих мужчин своей красотой, умом и ученостью.
Мимолетную радость доставило ей письмо от Светомира, привезенное Жижкой, по возвращении из Польши.
