Покрытая страшными ожогами, графиня в бесчувственном состоянии была отнесена в другую комнату, где ей оказали первую помощь; но истощенный организм не вынес этого нового потрясения. Простуда от холодной воды и страдание, причиняемые ранами, покрывавшими все ее тело, вызвали горячку; после недельной тяжелой агонии, мучимая ужасными видениями, графиня скончалась.
Умирать в это время в Праге для христианина было тяжело и граф с сыном чувствовали вдвойне постигшее их горе, не будучи в состоянии даже освятить церковной службой похороны графини, которая, по их понятиям, более, чем кто-либо, нуждалась в молитве. Такую-то великую грешницу приходилось теперь предавать земле без священника и отпевания, как и умерла она без покаяния и причастия. Или Бог, разгневанный ее злодеянием, отказал ей в своем милосердии? А медлить было нельзя: покойная разлагалась быстро, и графу пришлось последовать обычаю, установившемуся со времени обнародования интердикта, т. е. хоронить жену ночью.
Когда тело было положено в гроб, граф посыпал его горстью священной земли, привезенной из Иерусалима одним из его предков и хранившейся в семье, как святыня, окропил святой водой и в руки вложил распятие.
– Христос, по беспредельной благости своей, поддержит и направит твою душу, будет тебе заступником и воздаст все то, чего лишило тебя нехристианское погребение, – со слезами на глазах сказал он.
Около полуночи печальное шествие, освещаемое лишь несколькими факелами, которые несли слуги, тронулось в путь на кладбище.
Хотя у Вальдштейнов был родовой склеп в одном из монастырей, но там покуда не хоронили, и ни один из членов их семьи, явно стоявшей за Гуса, не был бы допущен под священные своды.
В такой поздний час вся Прага обыкновенно спала, и улицы были совершенно пустынны, но в это тревожное время кое-где заметно было еще движение: других покойников, тоже лишенных отпевания, тайком несли на место их последнего упокоения. Похороны людей самого разнообразного общественного положения постепенно примыкали к процессии графини, и сопровождавшая их толпа громко выражала свое неудовольствие.
Среди покойников были и два немца-католика. Родственники их стали бранить прочих присутствующих, главным образом чехов, приписывая их явной
Путь лежал мимо церкви; кто-то предложил принудить причт благословить умерших и совет этот был тотчас же подхвачен возбужденной толпой. Народ подступил к церковному дому и выломал дверь; настоятеля церкви и его наместника подняли с постели, насильно облачили, с тумаками и угрозами вытащили на улицу и заставили идти впереди целой вереницы гробов.
Взбешенная толпа не обращала уже внимание на папский интердикт, а испуганные священники, боясь ежеминутно быть убитыми, вынуждены были прочитать над могилами молитвы, после чего толпа быстро разошлась.
На следующий день глубоко потрясенный Гус, желая, во-первых, предупредить проявление новых вспышек народного негодования, а во-вторых, снять с своих сограждан строгий интердикт, покинул Прагу…
По смерти графини и по отъезде любимого проповедника, тяжелый гнет навис над домом Вальдштейнов. Вся семья находилась под ужасным впечатлением последних событий и даже слуги, видя мрачность господ, чувствовали себя неспокойными и подавленными.
Старый граф с сыном большую часть времени проводили у короля в замке Жебраке, а Ружена с Анной сидели одни и почти не показывались из дому, отчасти по случаю траура, а отчасти по своему настроению, которое влекло их к уединению.
Анна все еще не совсем оправилась после перенесенного удара. Исключая мучительной головной боли, схватывавшей ее по временам, физически она чувствовала себя сносно; но зато в наружности и характере ее произошла глубокая, разительная перемена: она очень похудела, миловидное личико как-то вытянулось и свежесть его сменилась бледностью; большие, некогда блестящие, веселые глазки потухли и подернулись грустью, и только по временам вдруг вспыхивали каким-то диким возбуждением. Откровенная веселость, общительность и остроумие совершенно исчезли и заменились строгой, молчаливой замкнутостью. Вечно одетая в черное, почти монашеского покроя платье, она целые часы проводила на молитве, избегала людей, и ничто не могло ее убедить выйти из своей комнаты, когда в доме бывали гости.
Между Руженой и мужем царило несогласие с того самого злосчастного утра после покушения Бранкассиса. Вок был смертельно оскорблен брошенным обвинением и не мог простить жене того, что она могла заподозрить его в убийстве.
