Наказание Божеское, поразившее мать, и затем ужасная смерть графини тоже оставили на нем тяжелое впечатление. Он потерял вкус к похождениям, был угрюм, молчалив и раздражителен, то искал ссоры с Руженой, при всяком случае, то упорно избегал ее.
Это отдаление от жены, которого он держался из упрямства и оскорбленного самолюбие, тяжело было Воку и заставляло его страдать, так как, несмотря на все свои увлечения, он продолжал глубоко любить жену и красота ее по-прежнему чарующе на него действовала.
Особенно возмущало его то, что Ружена, испросив прощение у отца, сочла лишним сказать ему хоть слово извинения или сожаления. Сама Ружена отлично понимала, что она неправа и что такое, ничем не заслуженное, тяжкое обвинение нужно было загладить, но она была слишком упряма и горда, чтобы просить прощения.
Таково было положение вещей во время отъезда Гуса. В своем последнем разговоре с Руженой, когда речь зашла и о несогласиях ее с мужем, Гус строго разобрал настроение ее души и даже спросил, не преступная ли любовь к Иерониму причиной ее жестокости к Воку.
– Я навсегда отказалась от всякой земной любви к нему, – ответила она. – Но я никогда не перестану восхищаться им, как ученым, человеком, любящим свою родину, и рыцарем! Я с участием буду следить издалека за его жизнью, и молиться за него. Бог не поставит мне этого во грех!
В заключение, она обещала извиниться перед Воком.
Между тем прошли недели, Гус снова вернулся в Прагу, движимый угрызениями совести, будто он покинул город, повинуясь наущению дьявольскому, из опасения за свою жизнь, – а супруги все еще не примирились.
Интердикт тотчас был восстановлен с прежней строгостью, народное возбуждение росло и, во всякую минуту, могло разразиться кровавыми беспорядками.
Как-то вечером, Ружена засиделась в комнате подруги. Оба графа были в отсутствии, а в городе в эту ночь беспокойство сказывалось особенно сильно.
Несколько погребальных процессий прошло мимо дома и в сопровождавшей их толпе ругательства перемешивались с рыданьями и даже заглушали плач. Кучки вооруженных людей шныряли по улицам; словом, в воздухе чувствовалось что-то зловещее.
Тревожно настроенная Ружена ушла из своей комнаты и поместилась у Анны, окна которой выходили во двор, и уличный шум туда не долетал. Но все-же, когда на колокольне аббатства пробило час ночи, Ружена встала, чтобы идти к себе; спать ей не хотелось, но она чувствовала себя усталой.
Проходя длинным коридором в свои покои, на лестнице, которая вела в нижний этаж, она увидала мужа, поднимавшегося в сопровождении оруженосца, нёсшего за ним свечу. Вок был бледен и, видимо, устал, на лице его было обычное, в последнее время мрачное, раздраженное выражение.
Увидав жену, граф остановился, удивленный.
– Ты еще не спишь в такой поздний час? Отчего? – холодно спросил он, подозрительно смотря на нее.
– Я заболталась с Анной и не заметила, что уже так поздно, – ответила Ружена. – Не хочешь ли ужинать? – помолчав, спросила она. – Тебя не ждали и прислуга спит, но у меня в комнате приготовлена холодная закуска, до которой я и не дотрагивалась.
– После долгой верховой езды я, в самом деле, проголодался и охотно что-нибудь съем, если только это тебя не обеспокоит, – нерешительно сказал Вок.
– Чем же? Нисколько! Идем и, пока Зимовит будет тебя разоружать, я зажгу огонь.
Они вошли в малую залу, примыкавшую к спальне Ружены и оруженосец, сняв с графа доспехи, удалился. В спальне, на столе, были приготовлены холодная дичь, пирожки и молоко, а Ружена достала из шкафа еще кружку вина и зажгла канделябры.
Вок сел за стол и сперва отрезал кусок дичины жене, а потом себе. Они ели молча; какая-то неловкость тяготила супругов, и разговор не клеился. Несмотря на голод и жажду, Вок ел мало; выпив кружку вина, он положил ножик, вытер руки и встал.
– Покойной ночи и спасибо! Ты долго засиделась с Анной, и я не хочу тебя дольше задерживать.
– Я боялась лечь спать, – шум на улице сегодня нескончаемый, – тихо ответила Ружена.
Вок ничего не сказал и направился к двери. На лице Ружены мелькнуло выражение внутренней борьбы и в ту минуту, когда граф готов был переступить порог, она нерешительно позвала его.
– Вок!
Он тотчас же остановился и обернулся к жене. Мрачным, вдумчивым взглядом посмотрел он на смущенную Ружену.
– Что ты хочешь? – глухо спросил граф.
Она живо подбежала к нему и взяла его за руку.
– Прости мне, Вок, что я несправедливо обидела тебя гнусным подозрением. Но в тот ужасный день моя душа обливалась кровью и одна мысль быть женой человека, помогавшего убийству моего отца, была так невыносима, что я потеряла голову.
Ее прекрасное лицо то бледнело, то краснело и лучистые глаза, полные слез, виновато смотрели на мужа. Гнев Вока тотчас же растаял.
Он порывисто привлек ее к себе и на ее дрожащих устах запечатлел страстный поцелуй.
– У, злая! Не стыдно тебе было тянуть так долго свое признание? Неужели трудно сказать своему мужу: „Я сожалею, что считала тебя негодяем”?
Обняв ее за талию, он подвел ее к покрытой подушками скамье и усадил рядом с собой.
