Два дня он не выходил наружу, проваливался в мучительную дрёму, снова открывал глаза, тяжёлым взглядом упираясь в бетонные перекрытия потолка над собой. Он не пил, не ел. И, кажется, не думал. А только чувствовал в груди кровоточащий надрез на тяжёлом, как камень, сердце.
Через два дня рана внутри загрубела, и огромный рубец отгородил сердце от мира вокруг. Будто, натянувшись, порвалась последняя связь. И болеть перестало.
Подняться с постели его заставили настойчивые удары в железо ворот. До него долго доходило эхо этих звуков, но потом он всё-таки поднялся, с трудом нашёл плащ, который валялся тут же у кровати. Распустил большой бант, всё ещё стягивающий пояс поверх свёртка, — нелепое напоминание о безумном гноме. Натянул на себя холодную ткань.
— Ты чё, умер? — Витёк ввалился внутрь, когда дверь открылась.
Не глядя на друга, он бросил стопку бумаг, на стол:
— У нас заказ от предыдущих клиентов! Им понравилось! Они ждут готовые изделия в те же сроки, но чуть большим объёмом! И мы должны постараться. Мы же справимся?
Тут Витька посмотрел на Семёна.
— Ты чего такой коричневый? Болеешь что-ли? Слушай, нам щас никак нельзя болеть. Это такой шанс, который мы ждали, может быть, последние десять лет.
В ответ — молчание. Семён никак не мог понять, что значит это «мы ждали» и «мы должны».
— Спина что ли не прошла ещё? Слушай, ну я ещё кого-нибудь найду тогда в помощь. Но без тебя никак не справиться, понимаешь?
Семён посмотрел на него и качнул головой, промямлив сухими губами:
— Я попробую.
— Ну вот! Главное, давай, — держи меня в курсе! — Витька ещё раз сострадательно посмотрел на Семёна. Не долго.
Потом он быстро дал указания по чертежам, и бодро махнул рукой на прощание. Его будущее многообещающе улыбалось ему.
Семён честно старался работать.
Получалось медленно, потому что всё теперь стало бессмысленным. Вся эта суета. Всё это будущее.
В одну из ночей он, как обычно, погрузился в холод стальных волн реки, освещённых полной луной. И застыл, заглядевшись в её чистые глаза. Раньше он, может быть, сладко плакал бы, рассказывая этому мягкому свету все свои печали. Ведь плакать луне легко. Она примет всё молча, безответно. И раньше ему этого хватало. Но не теперь.
Где-то в глубине он стал догадываться, что небеса всегда отвечали, языком, которое ухо не слышит, а разум не понимает. Другим языком, который поймут лишь те, кто отрезал себя от грубого мира.
Молчанием. Оно теперь обретало для него всё больший смысл.
И оно звало его ввысь.
В просвете проплывающих обрывков ночного марева он увидел нездешнее мерцание, которое звало подняться. И он знал, что если это произойдёт, назад он уже не вернётся.
Нет, он не звал эту новую свободу, не знал о её существовании раньше. Она родилась сама на осколках его прежней личности. И порывисто прорвалась в жадных глотках воздуха, которого стало уже не хватать ему нынешнему. И этот вдох заставлял сделать новый выбор.
На следующий день, когда подъехал Витька, Семён уже ждал его в разлитом солнечном свете у ворот гаража. Витька удивлённо встал перед ним:
— Что-то случилось?
— Да ничего страшного, — ответил Семён спокойно.
— Уф, — облегчённо выдохнул Витька, — я-то подумал уж.
Он расправил плечи и улыбнулся.
— Я не смогу закончить работу над заказом, — тут же проговорил Семён.
Витя на минуту застыл. Потом расплылся в ещё большей улыбке:
— Сёма, без ножа режешь.
— Вить, я не смогу закончить работу над заказом, — твёрдо повторил Семён.
Лицо Вити посерело. Он судорожно затеребил свою одежду.
— Ну, как же? Может нужно что-то? Может помощь всё-таки найти? Слушай, я сверхурочные тебе начислю. Только не бросай меня сейчас.
Семёну вдруг стало тяжело стоять под палящим солнцем и слушать Витькины причитания. Напарник же, наоборот, заметался из стороны в сторону, судорожно соображая, потом снова принялся жалобно уговаривать.
— Витя, я… — начал было Семён, потом осёкся, отведя глаза: — Ты не поймёшь.
— Я пойму, Сёма, пойму. Скажи, что не так! — возбуждался Витька.
И с такой тягостной внимательностью посмотрел в глаза Семёна, что того аж затрясло изнутри.
А Витька вновь заметался от волнения и стал бессвязно приводить всё новые и новые доводы того, что работа может и должна быть закончена. От потребностей его новой семьи, до обязательств, которые должен исполнить каждый честный человек.
Это было уже невыносимо.
Семён не мог уже сдержать внутренний порыв. Крылья за спиной распирали натянутый плащ так, что тот трещал по швам.
Он запрокинул голову лицом в яркие небеса. И отбросил все сомнения.
Пора!
Вцепился сжатыми кулаками в лацканы на своей груди и рванул изо всех своих нечеловеческих сил руки в стороны. Плащ разлетелся в клочки, закружившиеся на ветру.
Два огромных белоснежных паруса раскрылись за его плечами.
Семён торжествующе улыбнулся. А взгляд его стал таким пронзительным и нездешним, что Витьку отбросило к раскалившейся от солнца стене, где он вжался в ребристость кирпичной кладки.
