— Не зовите справедливость, — станьте безжалостны! Излейте свою ненависть, ибо ваша ненависть — это тоска по другому берегу! И вот — чёрная туча над вами! Молния ищет вас! Она лизнёт вас, и погибнете вы! Но не умрёте, а станете чем-то большим над собой, если жаждали страстно.
И вот — война. Чужая боль. Первозданный хаос затопил слезами мир, который будет разрушен. До оснований! А затем — собран из кусочков наново. Новый мир!
Мощно и страстно.
Властно!
В одном порыве, как по команде, крик толпы: Heil!
Голос покрыл её рёв:
— Я для вас предвестник молний и тяжёлые капли из туч. И та молния — Новый Человек! Только лучшие, свободные от слабостей любви и жалости, выживут. Отдайтесь великой безжалостности цели и победите! Через медлительных и нерадивых перешагну я. Пусть будет моя поступь их гибелью!
И снова гул толпы.
— Да! Я вор! Но я хочу крови, а не грабежа! Кровью настоящего я напишу новые истины! Я жажду крови! Я жажду счастья ножа!
И снова мрак. Бессилье и злоба. Во мраке — кружение других видений.
Руки связаны. Земля — грязная жижа под щекой. Толпа вокруг.
— Будьте прокляты! Я смеюсь вам в лицо — видите! Вы жалкие черви, не достойные даже смерти. И вот — будете бесконечно ползать в своей слепоте!
— Заткни ему пасть.
В волосы на затылке резко цепляются чьи-то пальцы. Холодная сталь обжигает горло. На улыбающихся губах брызги ярко-алой слюны. И чернота заливает весь мир, пульсируя струями из разорванных сосудов.
И наконец — тишина.
Голоса стихли. Видения стёрлись. Всё исчезло.
Ангел приблизился к мерцающей звёздочке во мраке. Оглядел бесстрастно колыхание безликой мглы вокруг неё. Тихо прошептал в черноту, легко и ясно:
— Ты, наверное, думал, что сможешь украсть и у бога, и у чёрта? Но. Бог уже всё отдал от себя. А чёрт — тот более искусный вор, что крадёт добычу у любого другого вора, а с ней — и самого вора. Ты всё понял как оправдание своего презрения к жизни. И удобно приладил это к гордыне самолюбования. Говорил о Новом Человеке, а лелеял старого. Говорил, что не умрёшь. И вот — не умер, но лишился искры бесконечной жизни, что выше всего: и тебя, и любой идеи в твоей голове. Не обрёл мудрость, но потерял и тот маленький разум, которым можно было бы понять смысл твоего безумия. Бедный. Обманутый своим же сердцем, что доверилось страсти.
Ангел качнул головой. Что ещё он мог сказать?
— Ты заигрался с хаосом. Столь непочтительно, столь надменно! И он поглотил тебя в ответ — единственный его дар всем своим слугам. Хаос расщепил твой мир, оставил тебя во тьме того, что ты жаждал превзойти и над чем — вознестись. Где ты теперь и куда идёшь?
В ответ тихим словам ангела гном забормотал, губы несмело и невнятно вытягивали слова из утробы. При этом мимо проходили считающие себя нормальными люди и, услышав бессмыслицу его бормотания, с недоумением оборачивались, тут же быстро отводя взгляд от стеклянного взора умалишенного. Одна бабулька прижала идущего рядом малыша к себе, прикрыв его своим телом, словно предупреждая тем все свои страхи, и быстро увела подальше. И лишь двое подростков, чистенькие, болтливые, вдруг одновременно замолчали и стали завороженно таращиться на гнома, проходя мимо и чуть ли не обернувшись в его сторону в конце.
— Что это он бубнит? — спросил один другого.
— Да, какой-то «мурамур», — ответил второй.
— Дурачок.
— Мудачок, — снова развеселились они.
По-другому и не умели.
Только ангел всё слышал. И понимал.
— Mutabor, Mutabor, Mutabor! — гном заклинал и давал новое обещание, древний язык сам прорвался из глубин памятью веков. Покрасневшие глаза гнома увлажнились.
Ангел улыбнулся, предвкушая развязку. Что-то должно было измениться, он это чувствовал. Что-то уже менялось. Пришёл срок, и новое жаждало прорваться в настоящее. Прошлое отмирало, сполна поживившись грехами, неосторожными мыслями и безудержными страстями. Пресытившись, оно, наконец, отпадало, как переполненный кровью живой плоти клещ. Судьба ему теперь — сгореть. И благостное пламя это родит искру будущей надежды на искупление.
Ангел прошептал:
— Я предчувствую новое. Свободное от отрицаний прошлого. Не связанное призраками боли.
Он приблизился, всмотрелся в глубину черноты, разорвав взором пелену забвения, в которой блуждала маленькая одинокая душа. Он подарил ей одну лишь ясную свою улыбку. И почувствовав это тепло, душа встрепенулась, ожила, потекла сияющим потоком.
— Mutabor — веки безумца дрогнули. Одинокая капля, наконец, прорвалась и скользнула по щеке.
Ангел плавным парением воздуха посторонился, открыл путь перед гномом, и тот сделал первый шаг. Потом второй. Медленно побрёл он в потоке людей, всё яснее и внятнее заклиная:
— Mutabor!
Ангел неотступно двигался подле, ожидая неизбежного. Когда мосты позади сжигают, миры, из которых они проложены, умирают для человека. Или человек — для них. Ненужный и будущему, потому что оно соткёт нового его для грядущих опытов. Так заведено. В изменчивом мире. В играющем с нами мире.
— Mutabor!
