– Да, говорил, святейшество, вина моя в том. Но ведь и великая императрица Феодора некогда шлялась по улицам Константинополя, продавая себя сластолюбцам, а как стала императрицей, слава о ней распространилась повсюду. Вот я и не смолчал о том, где Ипатий встретил Светораду… К тому же я вызнавал о ней: эта Светорада Янтарная – хорошо воспитанная дочь языческого архонта,[80] и если она приглянется женолюбивому Льву, то кто знает, будет ли он так настаивать на браке с Карбонопсиной? Не пожелает ли божественный император видеть подле себя ту, которая напомнит ему его былую любовь? И тогда лишь наивный поверит в его благие намерения…
– Тсс, – остерегающе поднял перст Николай, так как Феофилакт, увлекшись, говорил все более громко. – Ни слова более. Бог подал знак, имеющие уши да услышат. Все же остальное в руке Божьей.
И он вновь стал прислушиваться к звукам службы.
– Паки и паки миром Господу помолимся! – высоким сильным голосом выводил молодой архидиакон.
– Господи, помилуй! – привычно отзывались певчие.
Николай стал молиться, и Феофилакт последовал его примеру.
Светорада, стоявшая на женской половине величественного храма Софии, даже не подозревала, какие речи ведутся о ней и ее судьбе. Она следила за таинством евхаристии, и в душе ее наступало ставшее уже привычным, но всегда умилявшее успокоение. Порой она поднимала глаза к величественному куполу Святой Софии и вспоминала, как некогда ее поразил этот храм, какое восхищение она испытала, а вслед за этим в ее душе родилось колебание, переросшее в уверенность. И однажды она приняла в душу Бога христиан. Непривычно доброго, не требовавшего жертвоприношений, только ждавшего исполнения его заветов. Да, именно тут Светорада, язычница из чужих краев, почувствовала, что любит этого сильного и милосердного Бога. А ее сомнения… Это было непросто: с одной стороны – принять, с другой – оставаться неуверенной, сомневаться.
– О мире всего мира, о благосостоянии святых Божиих церквей и соединении всех Господу помо– о– олимся!.. – выводил диакон.
Светорада посмотрела туда, где в вышине, в потоках света парил царственный купол Святой Софии. Огромный храм, огромное пространство и величие. Здесь все было великолепным: бесчисленные витражи, сверкающие мозаики, золотые консоли с драгоценной инкрустацией, плывущий свет, отраженный мрамором и позолотой. Можно ли не любоваться такими творениями верующих, можно ли не почувствовать величие Бога, когда люди создают такую красоту? И это ощущение близости к небесам, когда поднимаешь очи туда, где словно парит огромный, залитый сиянием купол! Его можно было разглядывать бесконечно. Сцена Вознесения, где Христос с ангелами поднимается в небо, а вокруг него, по ободу купола, расположены фигуры двенадцати апостолов и Богоматерь. И все они… Не люди, а лики, как учили русскую княжну. Не просто созданные рукой человека образы, а те, глядя на которых можешь представить высшие силы… И самое странное, что эти высшие силы некогда прожили обыденную жизнь. Богоматерь, которая родила Иисуса в хлеву, и сам Иисус, который работал простым плотником, его верные сподвижники…
Светорада торопливо осенила себя крестным знамением. Тяжело осознавать, что ты грешница, когда Он был так добр. Этому учил их с Глебом авва Симватий, за это полюбил Единого ее сыночек. Мир ведь так подл и жесток, а Он учит всех прощать… даже врагов.
В такие моменты новообращенная христианка Ксантия старалась постичь еще одно: где ныне пребывает душа ее первого мужа Стемки Стрелка, погибшего от хазарской стрелы? Ведь Стема не знал Христа… Но ее учили, что хорошие люди непременно попадают в рай. И значит, рано или поздно они встретятся со Стрелком. Иначе… Ей страшно было и подумать об этом в великом храме Софии, но одно она понимала: как бы ни восхищал ее своим милосердием Христос, как бы она ни верила в то, что он Единый, – без Стемы ей не нужен был и рай!
Из глаз княжны полились слезы…
Где– то в стороне от Светорады стоял Ипатий. Нарядный, с положенным по рангу таблионом[81] на плаще, гордо державшийся среди самых сановных мужей империи. Светорада знала, что ее гордый и мудрый Ипатий, который, несмотря на свое уважение к базилевсу, вел себя с ним без подобающего подобострастия, тем не менее пал ему в ноги и облобызал его пурпурные сапоги, когда она попала в «заложницы» к русам. И теперь в Константинополе имя русской княжны у всех на устах, ее почитают мученицей, пострадавшей за верность Царьграду. Героиней… Она же до сих пор молит Господа, чтобы он милосердно принял спаленных греческим огнем соотечественников, ведь многие из них были христиане… Тот же Рулав, например.
Светящееся пространство храма прорезал сильный голос:
– Заступи, спаси, помилуй и сохрани нас, Боже, Твоею благодатию!
