По возвращении во дворец Овадия сразу же оставил княжну. Уже лежа в постели, Светорада вдруг подумала, что так и не успела поблагодарить его за то, что он сделал. Поэтому на другой день она послала евнуха с просьбой, чтобы шад принял ее. Но оказалось, что Овадии уже не было во дворце. Станы хазар снимались с мест, а Овадии еще надо было встретиться с приглашенными на совет тарханами. И хотя Светорада велела оседлать Судьбу, и в сопровождении юного Захарии ездила от становища к становищу, Овадия, казалось, был неуловим. Они догоняли только вести о нем.
Несколько дней прошли относительно спокойно. Но этот мир и спокойствие были призрачны, ибо даже в гареме женщины шептались о большом совете. Такое собрание знатных мужчин, съехавшихся для принятия важных решений, не могло не волновать обитательниц роскошных покоев внутреннего дворца.
В день совета женщины собрались в саду. Светорада неожиданно заметила, что она вдруг стала одной из самых популярных тут. Слава Овадии придавала и ей особую значительность, и теперь многие из женщин старались добиться благосклонности княжны, делали подношения, угощали лакомствами, даже стали перенимать ее манеру украшать головной убор ниспадающей до бровей бахромой или ажурным плетением из мелкого жемчуга. Надменная Захра явилась в шапочке с блестящей бахромой, закрывающей лоб, и, судя по всему, немного переусердствовала: бахрома была длиннее, чем нужно, и булгарка постоянно сдувала ее, смешно выпячивая полную нижнюю губу.
Неожиданно круглое лицо Захры напряглось. Она смотрела в сторону, отведя рукой мешающую ей бахрому, и глаза ее недобро сузились.
– А этой гадюке что тут надобно?
Она говорила о Мариам, которая появилась под крытой галереей и теперь решительно направлялась в их сторону.
– Пойдемте со мной, благородная шадё Медовая, – произнесла Мариам, учтиво склоняя голову, а позже, когда они шли по узким переходам дворца, добавила: – Думаю, вам будет небезынтересно на это поглядеть.
Она провела Светораду в небольшую узкую комнату, свет в которую проникал через полукруглое окошко, и опустилась на низенький диван. Светорада последовала ее примеру, устремив взгляд в окно. Она поняла, что окошко выходит в зал, где происходит совет.
Зал представлял собой просторное помпезно-роскошное помещение, вдоль стен которого стояли скамьи, а на них сидели или стояли самые именитые люди Хазарского каганата, хаджибы и священнослужители иудеев. Причем все они были оживлены, шумели, кричали, отчего в зале стоял то усиливающийся, то стихающий гул, слышались обрывки разговора, восклицаний, возмущений, ругательств. Ранее Светорада совсем не так представляла себе совет. Она помнила заседания в Думе своего отца, смоленского князя, и если там порой возникали споры, все равно ощущалось некое почтение и достоинство.
Сейчас же она видела, что только три человека в зале сохраняли спокойствие: каган Муниш, восседавший на самом высоком месте, достойный, длиннобородый, в роскошном головном уборе и богатом оплечье, сверкающими каменьями; сидевший напротив него бек Вениамин, ироничный и почти довольный происходящим, который даже тут не снял своего воинского облачения; Овадия бен Муниш, стоявший посреди зала в широкой стеганой одежде, как будто только что прибыл из степи, с заложенной за ухо длинной прядью. Он то и дело теребил свой шелковый кушак на боку, как будто искал там рукоять сабли и не находил Он был словно зверь в западне, окруженный облавщиками, нервно озирающийся, напряженный, настороженный. Светорада вдруг почувствовала жалость к нему и подалась вперед. Мариам, заметив озабоченность на лице молоденькой шадё, негромко сказала:
– Не волнуйся. Наш Овадия ничего просто так не делает. Сейчас он позволит им накричаться, но последнее слово все равно будет за ним.
Она даже пожала Светораде руку, и княжна, не отдавая себе отчета, ответила на ее пожатие.
Меж тем Овадия чуть повернул голову туда, где располагались шаманы-язычники. Те, вмиг уловив, что от них требовалось, стали на удивление слаженно и ритмично бить в свои широкие бубны, подавляя невообразимым грохотом шум в зале. И первыми к ним прислушались тарханы кара-хазар, отступившие, осевшие под стеной, а там и рахдониты, их священники и начальники аларсиев стали умолкать, понимая, что им не под силу перекричать подобный шум.
– Говори, Овадия! – своим звучным рокочущим голосом произнес каган.
Его сын низко поклонился, прижав руку к груди.
