– Вы можете кричать и спорить сколько угодно, благородные мужи, однако то, о чем я скажу, не сможете назвать ложью. Ибо на Хазарию идут неисчислимые бедствия: море выходит из своих берегов и заливает соленой водой наши угодья, и там, где ранее зеленели виноградники и стояли богатые поместья, плещет холодная волна. У Хазарского моря выгорели пастбища, зато верховья разбухли от влаги. Места, через которые когда-то легко перебирались табуны, превратились в бешеные мутные потоки, которые несутся в море, подмывая берега тысячью новых русел. А вокруг задыхается от зноя истрескавшаяся земля, потерявшая способность плодоносить… Сами небеса посылают беды нашей Хазарии. Уж не кара ли это богов, когда воля чуждого Яхве заслоняет собой оберегавших нас ранее небесных покровителей?
При этих словах рахдониты зароптали, гневно затрясли пейсами, стали грозить святотатцу перстами, однако Овадия продолжил говорить:
– Отчего такая напасть на нас, хазары? Даже торговля, о расцвете которой не так давно говорили мудрые отцы-рахдониты, не радует. Отчего столько лет бывший нашей гордостью путь из страны шелка Китая застыл из-за неурядиц?[130] Теперь разбойные народы проливают кровь путников там, где ранее стояли наши караван-сараи, и плескалась вода в каменных колодцах. И с этими бедами мы не можем справиться.
– Когда на Хазарию обрушиваются беды, – начал со своего места бек Вениамин, – по старой традиции жрецы приносят в жертву того, кто во всем повинен. То есть правителя хазар, к которому не благоволит небо.
– Ты себя имеешь в виду, благородный Вениамин бен Менахем? – резко спросил Овадия. – Ибо ни для кого не секрет, что ты подлинный властитель Хазарии.
– Я поклоняюсь всемогущему Яхве, – сдерживая удивление и гнев, ответил Вениамин. – Но здесь присутствуют шаманы вашего Тенгри-хана, которые могут подтвердить, что в годину бедствий народ убивал именно своего правителя. Я подчеркиваю – своего. И это закон.
– О каком законе может идти речь, когда вы изменили старые обычаи кара-хазар? Вот если бы вы позволили нашим богам вновь благословлять земли Хазарии, если бы наши шаманы не должны были отступать, склоняясь, когда им навязывают изучение Талмуда и Торы…
– Кто это навязывает, собака неверная! – сорвался со своего места молодой родственник бека хаджиб Аарон.
И тут опять поднялся шум, все стали кричать, обвиняя друг друга.
Светорада не на шутку разволновалась, однако все же заметила, что происшедшая прямо в зале ссора тарханов и рахдонитов словно бы не задела Овадию. Казалось, он был даже доволен. И когда оскорбленные иудеями черные хазары направились к выходу, осыпаемые руганью и упреками, когда кагана вывели из зала в сопровождении вооруженных аларсиев и почитавшие его тарханы видели, в каком бесправном положении находится их глава, Овадия – Светорада могла бы в этом поклясться – с трудом сдержал улыбку.
– Идем, – позвала ее Мариам, поднимаясь и увлекая княжну за собой.
Они вновь шли по темным длинным коридорам дворца, едва освещенным неярким пламенем подвешенных на цепочках светильников, мимо стражников, которые неподвижно стояли на лестничных площадках. И так уж получилось, что они свернули к покоям жены кагана, причем Светорада сделала это почти добровольно, не препятствуя мягко увлекавшей ее Мариам.
– Они погубят его! – взволнованно воскликнула Светорада, падая на подушки у окна, за которым открывался вид на широкую многоводную реку. Смотрела, как на лодках отчаливают возмущенные тарханы кара-хазар, как грозной стеной стоят у пристаней облаченные в доспехи аларсии, преданные наемники всевластного Вениамина. – Овадия безумец! Затеяв эту игру, он очень рискует. Бек не простит ему подобного своеволия.
Однако Мариам так не считала. Она пояснила, что сейчас Овадия даже более неуязвим, чем когда-либо, и, если с ним что-то случится, это только сплотит кара-хазар. Иудеи же, понимая, что хазары им не опасны лишь в том случае, если они разобщены, постараются не допустить расправы с мятежным царевичем. Сейчас рахдониты сами совершили промах. Овадия ловко спровоцировал их, вынудив взорваться и оскорблять старую веру на глазах степняков, которые, увидев, как их шаманов почти выгнали, а кагана вывели из зала, словно верблюда на привязи, крепко задумались… Степняки – вольный народ, но у них на все есть свое мнение. Надо только, чтобы они вспомнили об этом и приняли решение. Именно эту цель и преследовал Овадия.
Уже возвращаясь к себе, Светорада в переходах дворца увидела шада. Он стоял у открытого окна и смотрел в ночной сад. Где-то кричала вылетевшая на охоту сова, слышалось отдаленное журчание фонтана. Слабый отблеск догоравшего дня освещал Овадию, облаченного в широкий стеганый халат. Его крепкий торс был перевязан шелковым поясом, с оголенного темени свисала длинная прядь. Светорада медленно приблизилась, но Овадия продолжал глядеть в окно, его полные губы были презрительно поджаты, взор затуманен – он весь погрузился в думу.
– Овадия, тебе тяжело?
Он не ответил, только глубоко вздохнул.
И тогда Светорада решилась:
– Ты приворожил меня, шад?
