В распоряжение княжны был предоставлен небольшой садик, окруженный кирпичными стенами. Посередине находился бассейн, обложенный цветными камушками. В нем плавали маленькие красноперые рыбки, которые при звоне ее колокольчика всплывали веселыми стайками. Светорада от скуки полюбила кормить их. И еще ей нравилось смотреть на танцы плясуний, которых присылали услаждать ее взор. Все они были смуглые, тоненькие, с насурмленными, сведенными в одну линию бровями; их шаровары и блузки, увешанные металлическими бляшками, звенели при каждом движении. Девушки плясали ритмично и слаженно, изгибаясь дугой, вскидывая руки, кружась, подрагивая обнаженными животами. И вот однажды Светорада неожиданно присоединилась к ним.
Плясуньи сперва опешили, потом, видя, как хорошо у нее получается, заулыбались. А Светорада плясала не останавливаясь. Шуршали шаровары, бренчали многочисленные тонкие браслеты на руках и ногах, разлетались косы. Она кружилась и извивалась. Ах, как же она когда-то любила танцевать, как любила привлекать к себе внимание! Опять перебежка, ноги семенят, стан плавно изгибается, грудь дрожит, бедра сладострастно покачиваются, в то время как руки медленно извиваются по-лебединому.
Бубны позванивали, а у нее в душе словно звучала мелодия ее далекой родины. И нахлынули воспоминания… Вот она, просватанная невеста князя Игоря, по просьбе отца белой лебедушкой плывет по двору детинца в Смоленске; вот она пляшет у костра, где собрались ее приятели, вот бежит в хороводе вокруг чучела славянского Ярилы в день празднества этого ярого божества силы и плодородия. И за руку ее держит Стемка… Стема, Стемушка… Она заставляла себя не думать о нем, но разве забудешь? Разве отвлечешься, даже отдавшись пляске – незнакомой, бесконечной, утомительной…
Кое-кто из танцовщиц уже жадно хватал ртами воздух, сбившись с ритма, другие в изнеможении опускались на пол. Княжна не останавливалась, хотя лоб ее уже взмок, а колени дрожали, глаза затуманились. А потом она вдруг рухнула как подкошенная на ковер, зашлась в долгом надрывном плаче. Женщины вокруг нее забегали, засуетились. Руслана поспешила принести княжне маленького Взимка, сонного, похныкивающего, который сразу заулыбался, увидев Светораду, обычно баловавшую и нянчившую его. И когда его мягкая ладошка коснулась заплаканных щек княжны, та стала постепенно успокаиваться. Спросила вдруг Руслану:
– Ты не скучаешь по его отцу?
И почти бесстрастно сообщила Руслане о гибели Аудуна.
В тот вечер они долго говорили о прошлом. Оказалось, что порой это даже приносит облегчение. Руслана рассказывала, как ее отец Путята все гадал, кем может быть пришлая, все думал, что она некая боярышня, какую умыкнул лихой Стрелок. Но что их новая родственница сама смоленская княжна…
А еще Руслана поведала о том, что таила в глубине души: о своей горькой и безответной любви к пасынку Скафти.
– Я ведь видела, как он на тебя смотрит. Медовая, – вздыхала она. – Словно ты для него солнышко ясное. На меня же и не глянет лишний раз, а если надо сказать что-то, смотрит так, будто я чурка деревянная… Я же отдавалась его старому отцу, а когда тот, насытившись, засыпал, все думала, как бы сложилась моя жизнь, если бы родителю удалось просватать меня не за Аудуна, а за Скафти…
– Он бы не женился, – сказала Светорада.
И объяснила, отчего Скафти так и не сошелся в браке ни с одной из женщин.
Это была давнишняя доверенная ей тайна златовласого варяга. Живи они по-прежнему в Ростове, Светорада бы и не подумала говорить об том Руслане. Но Скафти уже не было в их жизни. Княжна сообщила, что обозленный на строптивого раба Азадан продал его кому-то на вечное мучение. Руслана расплакалась от такой вести. Голосить не смела, вот и сидела, тихонечко всхлипывая в углу и качая на руках уснувшего Взимка. Свою деточку, кровиночку, то немногое, что осталось у нее от прежней жизни. А у Светорады не было и того…
На следующий день княжна опять танцевала. Врожденное чувство ритма и природная грация позволяли ей с ходу перенимать у местных плясуний манеру двигаться, а сдерживаемая доселе внутренняя сила просто рвалась наружу. Светорада все не могла успокоиться и опять переплясала всех девушек, как будто на Русальей неделе[111] соревновалась с кем в танце, добиваясь благосклонности лесных духов, примечавших самую лучшую. Но в этот день танцовщицы были готовы к подобному; они не выплясывали с неугомонной русской до упаду, а вступали в танец по очереди: пока одни отдыхали, другие кружились перед златовласой красавицей, извиваясь под ритм бубнов и звеня подвесками и браслетами. Видно, кто-то из них сообщил Сабуру о странном поведении гостьи шада, и евнух пришел, долго смотрел, как доводит себя до изнеможения русская княжна.
– Я вижу, что мне не следует держать вас в стороне от иных обитательниц дворца, – задумчиво произнес он. – Поэтому завтра я отведу вас в большой сад, где любят гулять женщины кагана и жены его сыновей. Однако сперва должен вас кое от чего предостеречь.
