Дождь наконец-то прекратился, и сквозь серые, тяжелые тучи я видела голубое небо. Иногда я думала о том, чтобы бросить Альянс и сбежать; украсть «Нормандию» - в этом у меня уже имелся опыт – и улететь далеко-далеко. Использовать свои контакты и связи и самой организовать сопротивление силам Жнецов, может быть, даже взять под крыло какую-нибудь колонию – с пляжем – и превратить ее в убежище. Тогда в Альянсе поймут, насколько они ошибались. Тогда они станут молить меня о помощи.
И все же я ничего не делала. Сидела на месте, покрываясь ржавчиной, отвечала на вопросы, так ничего и не добившись…
Стены давили на меня.
Я взяла планшет, открыла крошечное отделение сбоку и достала длинное, тонкое устройство, врученное мне Касуми, пообещавшей, что его не засекут никакие датчики. Я поднесла приборчик к окну, коснулась сенсорной кнопки и принялась наблюдать, как открываются замки и отключается сигнализация.
С ловкостью, пришедшей с практикой, я открыла окно, ухватилась за выступ над ним и вылезла наружу. Я находилась на высоте восьми этажей над бетонной парковкой, однако, к счастью, десять лет, проведенных на улицах метрополиса, сделали меня очень цепкой. Не теряя времени, я двинулась привычным маршрутом, которым пользовалась уже в течение двух месяцев всякий раз, когда моя комната становилась слишком тесной. Непростое занятие, однако я быстро училась, и в этот раз даже практически не вспотела к тому моменту, как, оттолкнувшись от последней выбоины в стене, забралась на крышу, тонувшую в послеполуденной тени.
Меня держали не в тюремном блоке – тогда им пришлось бы признать, что я заключенная – и местная охрана не особо свирепствовала. Если здесь и были камеры, то они работали не слишком хорошо, потому что меня пока еще ни разу не отругали за эти прогулки.
Усевшись на практически сухой бетонный пол, я облокотилась на вентиляционную трубу и достала из рукава пачку сигарет, которую вытащила из кармана одного из охранников. Тогда я еще не знала, зачем сделала это – может быть, чтобы отомстить ему за то, что он доставал меня – но сейчас радовалась этому факту. Внутри осталась всего одна сигарета – в конце концов, это были два довольно тяжелых месяца, и то, что меня не пускали в спортзал выпустить пар, только усугубляло дело. Я казалась себе механизмом, оставленным ржаветь; мне хотелось бежать и бежать только чтобы почувствовать, что мое тело снова работает.
Я вновь достала устройство Касуми и повертела его в руках. Его обратная сторона представляла собой электрошокер, который, вероятно, не остановит солдата, но уж точно доставит ему крайне неприятные ощущения. Это было мое единственное оружие, однако оно служило и другим целям. Активировав его, я подожгла сигарету проскочившей между контактов искрой.
Глубоко затянувшись и не обращая внимания на возникшее головокружение, я расслабилась и, подняв голову, уставилась на все еще покрытое тучами небо.
Возможно, и вправду лучше сбежать. Тогда они поймут. Они осознают, что невозможно угнетать человека бесконечно, и что однажды он даст отпор.
Может быть, мне вообще не следовало сюда прилетать.
************
Кейден
С раздражением я осознал, что челнок задерживается. Четыре дня я провел на Земле, пытаясь заставить руководство Альянса выслушать меня, и теперь ожидал транспорта, который должен был доставить меня на Лунную базу, откуда я вылечу на Цитадель, чтобы отчитаться перед Андерсоном. А затем, как мне было известно, меня уже ожидало какое-то засекреченное задание, подробности которого я узнаю только на месте. Мне лишь сказали, что дело в моем L2-имплантате и в репутации одного из лучших биотиков на службе Альянса.
Я сделал все, что в моих силах, чтобы увидеться с Шепард, но, исключая незаконное проникновение в охраняемое крыло здания, где ее содержали, я был бессилен. Меня считали ее союзником, а потому опасались, что я передам ей какое-нибудь сообщение или наоборот – получу инструкции касательно… касательно чего? На этот вопрос у меня не было ответа. Люди, ответственные за ее нахождение здесь, казалось, сами не понимали, что делали, и относились к ней, как к психически неуравновешенной, склонной к жестокости преступнице, которую лучше всего пожизненно запереть в казематах. Мне не хотелось представлять, как она выносила подобное обращение. Ее огромный опыт и профессионализм приучили Шепард к тому, что к ее словам прислушиваются, и я точно знал, насколько она не любила людей, которые недооценивали ее или не обращали внимания на то, что она говорила. Даже мне с трудом удавалось держать себя в руках, видя их равнодушие к происходящему.
Порой я ощущал себя полным идиотом – они следовали той же логике, что и я, когда впервые узнал, что она жива. И теперь, слыша, как кто-то другой озвучивает мои мысли, я чувствовал себя глупо. Я так хорошо знал ее - мне не следовало сразу же верить в самый худший из всех возможных вариант. Я должен был дать ей шанс объясниться.
