– Я никогда не бывала в Диснейленде, – говорит Энджел.
Она сидит, скрестив ноги, на полу возле моей койки и поигрывает с черными пластиковыми бусинами на концах косичек.
– Так нечестно, – отвечаю я.
– Это еще почему?
– Потому что я, разумеется, тоже не бывала в Диснейленде. Я за всю свою жизнь вообще побывала только в четырех местах.
Мы с Энджел играем в одну игру, знакомую ей по школе. Если б я ездила в Диснейленд, то должна была выпить из чашки с водой. Тот, кто первый побежит писать, – проиграл. Энджел говорит, с водой не так интересно, как с другими напитками, но тоже пойдет.
– Ладно, – Энджел кивает. – Я никогда не знала… настоящего отца.
Я смеюсь.
– Если бы!
Поднимаю культями чашку с пола и вливаю в рот воду.
– Я НИКОГДА НЕ ЦЕЛОВАЛАСЬ С ДЕВЧОНКОЙ, – доносится из коридора вопль.
– Рашида, ты с нами не играешь! – кричит в ответ Энджел.
– А почему нет? – отзывается та. Ее камера этажом ниже нашей. – Трейси у врача, а Венди со мной не разговаривает, потому что я продала ее «Скиттл». Мне больше не с кем играть.
Энджел хмыкает.
– Ладно, твоя взяла… Но сейчас очередь Минноу.
– Эй, а кто-нибудь выпил? – спрашивает Рашида. – Целовались вы с девчонками или как?
– Иди сама глянь, – предлагает Энджел.
Я слышу, как Рашида швыряет пластиковый стаканчик в стену, и кто-то из охранниц сердито ее одергивает.
– Я никогда не стреляла из пистолета, – тихо говорю я.
Энджел прекращает улыбаться, поднимает чашку и пьет.
– Кстати, – произносит она вдруг, – вспомнила про генетику…
– Какая связь между пистолетом и генетикой? – удивляюсь я.
– Энджел, кому нужна твоя заумная хрень? – доносится опять голос Рашиды.
– Рашида, почему бы тебе не хлебнуть шампуня и не заткнуться? – орет ей в ответ Энджел. – Так вот, генетика… Ты ведь знаешь, что мы унаследовали многие черты от предков? Этот процесс обычно занимает тысячи лет, но иногда все происходит гораздо быстрее – некоторые повадки ты заимствуешь у родителей. Мама, например, научила меня стрелять из пистолета и срать на чужое мнение. Вот и все, чем я ей обязана… А, нет, еще она рассказывала, как выветрить мет из одежды, чтобы не воняло… А отца я совсем не знала. Вроде он был каким-то мелким бандитом, с которым она переспала в обмен на сигарету… В общем, мне, наверное, повезло. Я могла сама решать, кто из меня вырастет. В то время как большинство девчонок здесь привыкли извиняться за каждый свой шаг. Это буквально прописано у них в генах. Что ни скажут – то «извините», да «простите», да «я не хотела»…
Энджел глядит на меня и, наверное, думает, что я тоже из таких. Даже не потеряй я руки, вряд ли отважилась бы выстрелить из пистолета – хотя бы потому, что это очень шумно.
– А как понять, – спрашиваю я, – что правильно, а что нет?
Энджел сердито морщится.
– И что тут можно не понять?
Я молча опускаю голову.
– Приведи пример, – настаивает она.
– Пророк рассказывал нам разные истории… Чтобы запугать.
– Какие, например?
– Тебе правда интересно?
– Развлеки меня.
– Ладно, – говорю я, копаясь в воспоминаниях. – Как-то зимой, когда мне исполнилось пятнадцать, под вечер, уже совсем стемнело, а я стояла на берегу пруда и шилом колола лед, чтобы набрать воды и устроить стирку…
Пальцы вконец посинели. Это была работа на весь день – ломать лед, таскать по одному ведру за раз; а те текли, и принести надо было штук восемь, если не десять. Причем, разумеется, в одиночку, без посторонней помощи.
И вдруг в тишине раздался лязг. Я выронила шило и бросилась бежать в Общину, не замечая, как больно хрустят коленки и кровоточат исцарапанные пальцы. Когда я подоспела, во дворе уже толпились люди, одетые в синее. Констанс, уставившись на меня ледяными глазами, тут же вцепилась мне в руку.
На крыльце стоял Пророк, трезвонил в висевший там колокол и широко, даже свирепо улыбался.
– Смотрите, – крикнул он во весь голос. – Узрите силу Господа нашего!
Он вскинул руку.
Высоко во тьме по мутной пелене неба несся крошечный огонек размером со спичечную головку. За ним тянулся тонкий огненный след.
– Звезды падают? – спросили из толпы.
Пророк перестал бить в колокол, и рука его застыла на веревке.
– Нет! – крикнул он, спускаясь к людям. – Это война! Язычники нападают! И глядите! Господь им противостоит. Эти огни – бомбы, которые должны сжечь нас в адском пламени, но они сгорают в Божьем куполе, что нас хранит.
В небе вспыхнул еще один огонек. Дети испуганно захныкали и забились матерям под юбки, но Пророк принялся их успокаивать: мол, опасности нет, пусть узрят свидетельство Божьей силы, Его любви и защиты. Я глядела на Констанс. Ей тогда было девять, волосы она заплетала в косу и перебрасывала ее через плечо. Сестра разинула рот так, что было видно потрескавшиеся уголки губ, и запрокинула голову. Все в изумлении вздыхали, даже взрослые, совсем недавно называвшие бомбы в небе звездами.
К ночи у всех ныли шеи, а сердца были полны счастья и уверенности в Господней любви. Решимости, что мы движемся верным путем. У всех, кроме меня.
– Почему? – спрашивает Энджел.
