Она шагнула ко мне, шепотом велела встать и выставить перед собой руки. На каждую культю бережно натянула вязаную бордовую перчатку, затем нацепила на меня темно-синий жакет с пуговицами спереди. Помогла запихнуть ноги в кожаные ботинки и завязала на них шнурки слабыми узлами. Закончив, встала и указала взглядом в сторону двери.
– Констанс… – начала было я, но мать снова приложила палец к губам.
– Иди, – прошептала она. – Спасайся.
Крепко зажмурившись на мгновение, повернулась и вышла.
Несколько секунд я просто стояла и глядела на незапертую дверь. Где-то в глубине души отчаянно хотелось подойти к ней и закрыть, ведь это против правил. Сквозь щели в стене пробивался ветер, и под напором сквозняка дверь качнулась, снова захлопываясь. Черная дыра, означавшая свободу, становилась все меньше и меньше. Я торопливо, хоть и не очень проворно, проскользнула в оставшийся проем.
Внизу тряпичные стены разошлись от сквозняка – мать вышла из дома. Я тихонько зашагала в сторону кухни. Там еще пахло обедом, в кастрюле стыли желтые остатки лукового супа. От голода желудок свела судорога. Однако куда сильнее кухонных запахов был холодок, тянувшийся от незапертой входной двери. Забыв про еду, я направилась к выходу. Меня не мучила совесть, что я навеки покидаю родной дом. Про Констанс я тоже старалась не думать.
В лесу швы на культях снова разошлись, и кровь с громким стуком закапала на стылый подлесок. Если кто-то пойдет за мной по пятам, то сразу увидит, куда я направляюсь, – алые монетки, блестевшие в лунном свете, отмечали путь к хижине Джуда.
У всех женщин, которых я знала, были задубевшие ладони, точь-в-точь как жесткая коровья кожа, с большими мозолями и шершавыми, будто кошачий язык, пальцами, оставляющими уродливые синяки, когда меня предостерегающе хватали за плечи.
Этими руками вскапывали грядки и скребли белье на стиральной доске, а еще укачивали младенцев, запихивали им в рот кусочки отварного картофеля и вытирали щеки в слабом подобии заботы. У любви наших матерей был стальной взгляд.
Я спрашиваю у доктора Уилсона, где моя мать. Тот смотрит на меня, словно не зная, что сказать, но в конце концов говорит. Она в кризисном центре, принимает лекарства, учится обращаться с банковскими картами и печатать на компьютере, набирая статьи из журналов, чтобы пальцы снова привыкли к клавиатуре.
– Можешь навестить ее, если хочешь, – добавляет доктор Уилсон. – Когда тебя выпустят.
Я качаю головой, потому что мысль об этом еще непривычна, она должна укорениться и обрасти плотью.
– А где остальные?
– Тоже в разных центрах. На попечении властей.
Я снова представляю их руки, которые теперь щелкают выключателями, открывают банки с арахисовым маслом, снимают крышки с картонных упаковок… Эти руки не созданы для жизни в городе. Здесь им нет места. Интересно, не хотят ли они отрезать их и получить взамен те, что были прежде?
– А ты не думала о том, чем будешь заниматься, когда тебя выпустят? – спрашивает доктор Уилсон.
– Не особо.
– Ты подавала заявку в программу «Мост»?
Я качаю головой.
– Не вижу смысла. Я все равно не пройду, тем более она только для тех, кому на момент освобождения не будет восемнадцати. А я, наверное, поеду в Биллингс и…
– Значит, ты сдалась.
– Наверное.
– И тебя вполне устраивает положение дел.
– Что вы хотите от меня услышать? – раздраженно спрашиваю я.
Опускаю голову, чтобы подпереть ее руками, но вовремя спохватываюсь. Постоянно забываю, что рук больше нет. Столько дней уже прошло, а я никак не привыкну.
– Они забрали у меня руки, – говорю я. – Те полицейские. Сказали, что их, скорее всего, сожгут, представляете? После Пророка и ваших властей у меня, видимо, совсем ничего не останется…
– А какая разница, сожгут их или нет?
– Они… они были моими. Знаете, каково это, когда без спроса отнимают часть вашего тела?
Доктор Уилсон отрицательно качает головой.
– Тогда не спрашивайте… Да, это странно. И даже мерзко. Но я хотела бы получить их обратно. Они мои. Так было бы… ну, справедливо, что ли.
– Каждому из нас доводилось что-то терять, – говорит доктор Уилсон. – И чаще всего вернуть потерянное невозможно.
Конечно, он прав, и все же тихий голосок в глубине сознания твердит, что руки – мои. Мои, насколько это возможно. Пока их нет, я буду злиться на весь мир – так сильно, что порой мне хочется разнести его в клочья.
Осталось всего два месяца до моего дня рождения. Два месяца до того момента, когда будет принято решение, выйду я на свободу или нет. Стало уже совсем тепло, пришло раннее лето. Будь я в Общине, щеки давно обгорели бы и начали шелушиться. А здесь я сижу под замком. Во дворе есть загоны для тех, кто ходит на тренировки, но я даже представить не могу, как по своей воле взять и запереться в клетке. Поэтому, если не считать тихого жужжания кондиционеров, я и вовсе не знала бы, что сейчас лето.
Сегодня нас везут в предгорья на общественные работы – не всех, разумеется, а только тех, кто не сбежит. Я попросила миссис Нью включить в списки и меня.
– Я уже давно не закатывала истерик, – напоминаю ей.
