Но еще хуже то, что в пятницу мама настолько слабеет, что перестает самостоятельно вставать с кровати. Теперь она лежит на постели среди подушек, словно фарфоровая кукла. Иногда она читает, но по большей части спит днем и ночью. Так что теперь редко получается застать ее в сознании.
В середине следующей недели в доме появляется Кэролин. Она медсестра, и я видела ее на собраниях общины. Похоже, ее специальность – уход за обладателями ангельской крови в их последние дни на земле.
– Я не хочу, чтобы вы беспокоились о деталях, – говорит мама однажды, когда мы с Джеффри приходим, чтобы повидаться с ней. – Билли обо всем позаботится. Просто поддерживайте друг друга. Это все, о чем я прошу. Обещаете?
– Обещаю, – говорю я.
А затем поворачиваюсь и смотрю на Джеффри.
– Хорошо, – бормочет он и выходит из комнаты.
Он всю неделю расхаживает по дому, словно тигр в клетке. Иногда я чувствую его гнев, как вспышки тепла, опаляющие горечью. Он злится от несправедливости мира и того, что мама должна умереть из-за чьего-то дурацкого правила. Оттого, что наша жизнь продиктована какой-то силой, которую даже не заботит, как это влияет на нас. Он ненавидит свое бессилие. Но больше всего Джеффри ненавидит эту изоляцию, необходимость оставаться здесь и прятаться. Думаю, он бы предпочел выйти на улицу, встретиться с Семъйязой и со всем покончить.
– Жаль, что он так сердится, – вздохнув, говорит мама. – От этого все происходящее становится для него еще труднее.
Но, по правде говоря, эта изоляция начинает доставать и меня. Все, что мне сейчас разрешено – это школа, вокруг которой постоянно бродит Семъйяза, не давая мне расслабиться, и дом, где меня все время мучает мысль о скорой маминой смерти. Да, я болтаю с Анджелой по телефону, но мы решили, что ей лучше не появляться здесь, чтобы не привлекать внимания Чернокрылого, потому что он еще не знает о ее существовании. К тому же она все еще дуется после того, как я рассказала ей о кладбище Аспен-Хилл.
– У меня возникла теория, – говорит она мне как-то вечером по телефону. – О твоем сне.
– И какая?
– Ты считаешь, что Такера не окажется на похоронах потому, что он ранен или с ним что-то случится.
– Что ты имеешь в виду под словами «что-то случится»? – уточняю я.
– А если он там не появится из-за того, что вы расстались?
Забавно, что это предположение пугает меня больше, чем мысли о том, что он пострадает.
– Но зачем нам расставаться? – спрашиваю я.
– Потому что ты должна быть с Кристианом, – говорит она. – Может, твой сон говорит тебе именно об этом.
Эта мысль причиняет мне сильную боль. И мне как никогда хочется увидеться с Такером, поцеловать его, заверить в своей любви и насладиться его объятиями. Но я не осмелюсь на это.
Неважно, что там надумала Анджела. Я не могу рисковать и подвергать его опасности. Снова.
Я сортирую одежду перед стиркой и обдумываю слова Анджелы. Может, мы с Такером и расстанемся. Но не из-за того, что я «должна быть с Кристианом», а потому, что мне хочется оградить его от опасности. Хочется, чтобы он был счастлив. Чтобы у него была нормальная жизнь. И нужно быть сумасшедшей, чтобы считать, что такое возможно рядом со мной.
Я забрасываю белую одежду в стирку и наливаю отбеливателя, чувствуя внутри такой страх, что хочется кричать. Разрушить тишину, воцарившуюся в доме. И это не чужая грусть, не скорбь Чернокрылого, а мои чувства. И я сама виновата в их появлении.
Борясь с грустью, я возвращаюсь в свою комнату, чтобы сделать домашнее задание.
Борясь с грустью, болтаю с Венди. Она в восторге от университета, и все ее разговоры лишь о том, как выглядит общежитие и как будет здорово там учиться и жить. Я пытаюсь подыграть ей и притворяюсь, что тоже взволнована учебой, но чувствую лишь грусть.
Грусть, грусть, грусть.
Чуть позже, когда пищит стиральная машинка, я отправляюсь переложить вещи в сушилку. И примерно на середине процесса вдруг ощущаю, как грусть отступает. Она сменяется невероятной, всепоглощающей радостью и теплом, которые наполняют меня. Ощущение, что все будет хорошо, и головокружительное счастье настолько ошеломляют, что хочется громко смеяться. Я закрываю рот рукой и зажмуриваюсь, пытаясь успокоить эти чувства. Я не понимаю, откуда они взялись. Происходит что-то странное.
Может, у меня уже просто поехала крыша?
Но тут раздается звонок в дверь.
Я роняю трусы Джеффри на пол прачечной и несусь вниз по лестнице к двери. Добравшись до нее, привстаю на цыпочки, а затем выглядываю в маленькое окошко. И у меня перехватывает дыхание.
На крыльце стоит ангел. Именно его я и почувствовала.
Я распахиваю дверь.
– Папа?
