А ведь король был абсолютно прав, и это ясно для любого здравомыслящего европейца, католика, протестанта и, тем более, православного, если этот европеец не утратил те последние тонкие нити, что могут связывать его с подлинно традиционной точкой зрения на институт власти как таковой! Нет государя – нет и государства как такового. Каролинг, объезжающий своих сеньоров, Рюрикович, идущий со своей дружиной в полюдье, византийский император, стоящий лагерем вдали от блистательной столицы – это и есть полноценное государство, вне зависимости от количества людей, сопровождающих своего монарха. Государство – это не территория, а личные отношения между Государем, его дружиной и подданными, отношения, которые, прежде всего, индивидуализированы, и только потом обобществлены. В силу этого, даже стольные грады средневековых европейских государств часто менялись. Столицей автоматически становился тот город, в котором определенное время пребывали государь и двор.
Возьмем пример из Русской истории. Гостомысл призывает на Новгородский стол своего внука Рюрика, призывает из своего стольного града Новгорода, тогда еще Словенска Великого. Гостомысл умирает, и Рюрик садится в Ладоге, укрепляя ее, и борясь с новгородским боярством. Ладога становится столицей юной Русской государственности.
Далее Рюрик селится в Новгороде и отстраивает его заново или расширяет, за что древний Словенск и получает во всех отношениях новое имя – Новгород. Его наследник и родич Олег уже объявляет Киев матерью городов Русских, т. е. метрополией. Князья Мономахова дома переносят столицу во Владимир, хотя власть духовная в лице митрополита продолжает иметь свой стол в Киеве. Далее наступает черед Москвы, где власть светская и духовная вновь соединяются перед началом небывалого государственного подъема. Именно и только государь определяет место, где есть столица, а значит, и сосредоточение государственной власти!
Замечательной иллюстрацией к этой мысли служит то понимание Государя, которое сложилось под влиянием православной веры в Византии.
Коренное убеждение христианского Востока состояло в том, что духовная свобода, а равно и ответственность личной веры, ни в коем случае не должны были быть подавляемы или опосредованы коллективным или чисто юридическим началом. Духовная ответственность индивидуума становилась поистине всецелой. Отсюда, и индивид, облаченный высшей императорской властью, переживал, в идеале, свое служение так, будто он действительно один стоит на ветру истории и от его решений зависит судьба христианской ойкумены и империи. В лице Императора фокусировалась вся полнота власти в силу его уникальной и абсолютной ответственности, именно как Василевса, перед Всевышним за судьбы христиан мира.
Только в глубинах Православия монархический идеал получал свою божественную санкцию. Однако нельзя сказать, что такая роль монарха, как человека, лично воплощающего собой делегированную свыше теократию, являлась вполне уникальной только для того периода, когда Римская империя приняла Христову веру.
Императоры позднего Рима именовались Rex Pontific, «царственный священник» и являлись главою государственного культа, впоследствии и объектом религиозного почитания. Каждый подданный империи был подчинен власти в двойном отношении: как гражданско-административном, так и священной иерархии. Важно подчеркнуть, что эту двоякую власть воплощал индивидуально императорский принцип правления поздней империей. Православная Церковь предоставляла Императору право быть помазанником на Царство, находясь в алтаре, наблюдать за богослужением и быть «внешним епископом» Церкви.
В Византии император стал именоваться на древний греческий манер василевсом. И здесь важно особенно подчеркнуть, что в самом имени «Василевс» скрыта огромная и важная информация для правильного понимания роли и места в традиционном обществе монарха. Согласно Геродоту, василевсы или басилевсы именовали себя у древних греков – зевсорожденными! Иными словами, языческий василевс эллинов отличался от обычных людей уже тем, что вел свое происхождение от верховного божества. Вместе с именем пришло в христианскую Византию и понимание особой сакральной связи царя с Богом, что выделяло его из среды смертных.
