Она родилась под звездой приключений. Ее беременная мать – обманутая, безумная от любви – пустилась на поиски любовника, исчезнувшего несколько месяцев назад. Она разыскала его в маленьком русском городке. Там у двери, за которой слышались голоса и куда она не решилась постучать, влюбленная скончалась от усталости и страданий, родив на свет девочку.
Эта девочка, Клеманс, росла под присмотром пьяницы-слуги. После смерти отца ее взяла на воспитание двоюродная тетка. И этот ребенок – молчаливый, пугливый, инстинктивно защищавшийся от прикосновений – вдруг расцвел, словно роза в руках фокусника.
После одного из балов тетка с удивлением заметила, какой яркой стала красота Клеманс. Она росла, распускалась, цвела телесно и духовно. Она стала подлинным чертенком и заводилой в кругу молодежи.
Наконец, встретив князя де Борма, приехавшего с дипломатической миссией, она обручилась с ним после четырех дней знакомства. Князь был околдован. Она же в нем видела Францию и столицу. Париж казался ей единственным театром, достойным ее дебюта.
После первого порыва искренности зритель замирает, испугавшись, что поддался очарованию. Сначала княгиня была в выигрыше от того изумления, каким встретил ее свет. Но постепенно она стала шокировать своей непосредственностью и неумелой светскостью.
Она касалась тем, которых нельзя было касаться, рассказывала о том, о чем не принято было говорить, и упрямо продолжала речь среди ледяного молчания. Каждый желал, чтобы она сломала себе шею.
Сперва развлекая, она стала раздражать. Она вошла в свет, словно молодой атлет, подошедший к карточному столу, смешавший колоду и заявивший, что пришло время играть в футбол.
Картежники (и старые, и молодые), оглушенные такой дерзостью, поднимались со своих кресел, но вскоре, досадуя, возвращались к игре.
Но если ее характер – яркий, выпуклый, красочный – оскорблял одних, других он очаровывал. И именно из этих немногочисленных других Монтескье выбрал бы себе судей.
Так, от безрассудства к безрассудству, княгиня де Борм отсеивала из своего круга посредственных и оставляла лучших.
Семь или восемь мужчин, две или три женщины стали ее близкими друзьями.
Остальные, побаиваясь князя, скрывали подлинные чувства, но после его смерти начали распускать коварные сплетни. Княгиня же увидела шанс показать свою силу. Она смеясь играла с огнем и со своим верным штабом готовила ответные заговоры.
Ее упрекали в том, что она не носит траур. Но она не любила князя и не хотела играть роль безутешной вдовы.
Князь оставил ей дочь – Генриетту.
Генриетта унаследовала от отца то обожание, что охватывало его при виде мадам де Борм. Клеманс родилась актрисой; ее дочь – зрительницей, и любимым ее зрелищем была мать.
Впрочем, и впрямь было интересно наблюдать за человеком, притягивавшим к себе необыкновенное. Казалось, вокруг княгини летали ангелы, как птицы вокруг птицелова.
Если что-нибудь ее волновало, воздух вокруг становился тяжелым. А ее сияние чувствовалось на любом расстоянии.
Эта женщина, пренебрегшая своим положением в свете, хотела во всем быть лучшей. Но не всегда и не везде: в театре она желала быть зрителем, а не предметом внимания. Артисты ее любили.
Война сразу же представилась ей театром, доступным только для мужчин. Но она была не согласна оставаться в стороне от событий. Она чувствовала себя недопущенной к единственному зрелищу, которое отныне имело значение. Вот почему, и не думая жаловаться на обстоятельства, задерживающие ее в Париже, она благословляла происходящее и благодарила дочь.
В Париже не было войны, но, увы, она приближалась. И эта неустрашимая женщина слушала пушки, словно оркестр, играющий за дверью, когда контролер не пускает в зал.
В этой страсти к войне княгиня не переходила границ нормального. Кровь и жар – головокруженье боя быков – ее не привлекали. О них она думала с отвращением. В меру сил она жалела раненых
Ее до безумия привлекали все новые веяния – глубокие или поверхностные. В эти дни в моде была опасность, и спокойствие ее угнетало. Она топала ногами, громя молодежь за бездействие, за мотовство и траты. Она жаждала, чтобы ее поддержали, жаждала чувства единения, как бывает в толпе, смотрящей фейерверк.
Такие колоссальные чувства остаются вне понимания. Они кажутся подозрительными. Скупой свет обвинит вас в подделке, словно фальшивомонетчика.
Окружающие, захваченные манией шпионажа, обвиняли мадам де Борм в том, что она полька, что уже означало – шпионка.
На улице Жакоб еe любили. И она этим воспользовалась. Блестящий ум вскоре натолкнул ее на гениальный способ оказаться в гуще событий.
Первый этаж отеля был отдан под госпиталь, но тот пустовал, и у нее возникла мысль его заполнить. Дело заключалось в том, чтобы организовать транспорт, найти автомобили и шоферов, получить необходимые пропуски и забрать с фронта побольше раненых.
Она поманила доктора орденами – и он стал ее сообщником. Стряхнула хлороформное оцепенение с госпиталя спящей красавицы. Пробудила патриотизм в жене рентгенолога. Комната за комнатой, она приводила в движение огромный механизм.
