Нелепая интермедия разыгралась, когда однажды мадам де Борм, ехавшая в автомобиле с Гийомом, заметила в заднее окошко, что машина скорой помощи освещена, как витрина на улице Рю де ля Пэ. За рулем сидел доктор Верн, а рядом, на груде подушек, – жена рентгенолога, которую подозревали в связи с Верном.
Она забавлялась ролью ангела. С полузакрытыми глазами, улыбающаяся, держа руку на кнопке, она возникала, залитая светом, и исчезала по своему желанию.
Мадам де Борм попросила Гийома высунуться из двери и крикнуть доктору, чтобы они погасили свет. Было опасно разыгрывать ангела там, где малейшее освещение давало повод расстрелять их, приняв за шпионов.
Клеманс и Гийом понимали друг друга. Они прильнули к окнам, как дети, жаждущие пирожного.
Они были в кулисах драмы. Сцена приближалась. Они разглядывали окружающую глушь, деревья слева и справа, ночь, наполненную пушечной канонадой. Разве не были они похожи на тех меломанов с галерки, что слушают Стравинского, склонившись над черной бездной партера?
Долгий переезд не утомлял их. Они стойко переносили и мрачный запах братских могил, и монотонный шум рушащегося горизонта.
Скоро этот гул перестанет казаться скрипом дверей, доносящимся с пятого этажа. Он сотрясет автомобиль, окутает его отблесками.
Княгиня и Гийом, каждый по-своему, ждали этот великий момент.
Какой таинственный закон соединяет Гийома, мадам Валиш и княгиню де Борм? Их жаждущие приключений души кинулись навстречу с разных концов света.
Вдруг передняя машина съехала в сторону и остановилась. Показались колонны и забор. Что происходит? Все просто. У Верна в окрестностях Парижа была усадьба, и он решил завезти туда сотню горшков герани. Не предупредив ни словом княгиню, сарказма которой побаивался, Верн нагрузил машину тайком и условился с мадам Валиш сделать этот огромный крюк.
Итак, вместо того, чтобы приближаться к фронту, они удалялись все больше.
Узнав о таком маневре, княгиня де Борм вышла из себя. Доктор же выгружал свою герань. Она схватила его за рукав, но в тот момент, когда уже собралась разразиться упреками, Верн повернулся к ней и был так смешон, что та расхохоталась. На нем были очки в резиновой оправе, и профиль его казался античным. Этот смех спас доктора. Княгиня не могла остановиться: она смеялась до слез и продолжала хохотать, пока перетаскивали горшки. И только она успокоилась, как смущенный Верн подошел с извинениями, что вызвало новый приступ.
«Вот это женщина, – думал Гийом, – с такой всегда можно договориться».
– Вы верите в Бога, мадам? – спросил он ее.
– Да, – ответила Клеманс, – особенно когда страшно: например, в поездке по железной дороге.
На рассвете они приехали в Μ.
Круто спускавшаяся вниз улица была запружена народом. Епископ в короткой сутане уже изливал речи. Он покидал эту улицу только ради службы в соборе. Он был тщеславен, любил пышность и почести, потому не желал терять ни единого мгновения своей славы.
Этот театральный персонаж стоял, высоко приподняв одеянье, обнажая икры такого лилового цвета[14], как если бы германские волны, отхлынув, оставили на них свои следы.
Он объединял горожан и главенствовал, как капитан на мостике. Женщины целовали аметист в его кольце, мужчины ожидали приказаний. Великолепный и напыщенный, он казался сказочной фуксией[15].
Заметив конвой, пересекший город, он сдвинул брови и без особых церемоний остановил автомобили. Княгиня хотела подойти за благословением, но Жантиль не верил в Бога, не верил и в вертящиеся столы. Мадам Валиш восхищалась таким полным неверием.
– Чудовище! – восклицала она. – Он ни во что не верит!
– Мадам, – отвечал дантист презрительно, – я верю в колебания воздуха.
Епископ был им смешон.
– Он с самого рассвета вырядился в бальное платье, – воскликнула мадам Валиш.
– Доброго вам дня, Dominus vobiscum amen[16], – пробормотал доктор, и автомобиль увлек за собой остальных под разгневанным взором величественного старца.
Можно сжечь город, но нельзя сжечь епископа. На следующий день они поплатились за промах.
Но в тот момент самым раздражающим был семинарист. Он разыскивал без вести пропавшего брата, а потому присоединился к конвою. Он сжался в комок на сиденье последнего автомобиля, но орлиный взор епископа пересчитал каждую пуговицу на его сутане. Семинарист понял, что пропал.
Мадам Валиш ему сочувствовала.
– Бедный vobiscum, – сказала она доктору.
Она звала vobiscum’ами священников. Но доктор спал. Мадам Валиш прикрыла его шалью и взяла холодную руку в свою.
Небо было розовым. Пели петухи. От выстрелов тряслись стекла. Холмы, дым, повозки и лошади окрасились в розовый. На краю розового поля свеклы бесстыдно сидели на корточках драгуны, сверкая розовой кожей. Другие, в одних рубахах, умывались. Появление женщин их ошеломило. Княгиня, махнув им рукой, долго еще вглядывалась в розовые фигуры с округлившимися глазами и разинутыми ртами.
«Кулисы, – подумала она, – вот переодеваются актеры и массовка».
Понемногу, от поста к посту, добрались до городка, где под круглый шатер, как цирк, воздвигнутый на площади, привозили раненых.
