Машина мадам Валиш остановилась. Она не искала битвы, она искала ее жертв.
Молодые врачи встретили это неожиданное подкрепление доброжелательно, хотя и с удивлением. Они открыли один из ящиков, раздали бутылки и оповестили главного врача. Тот же отнесся к штатским с недоверием. Он резко отказал мадам Борм на просьбу выдать раненых.
– Нет, мадам! – кричал майор. – Солома уже роскошь для них. Им больше ничего не требуется. Вообще, оставьте раненых в покое. В этой войне они станут лишь помехой.
Участники конвоя слушали, не проронив слова. Княгиня была готова оборвать его. Но вульгарность отдает предпочтение вульгарности, и только к ней был чувствителен майор. Он не поддался очарованию Клеманс. Мадам Валиш покорила его. Она удивительно кстати вставила имя Гийома, и майор сразу переменился.
Выдать раненых он все так же отказывался, но разрешил раздать сладости и сделать перевязки. А также назвал ферму, расположенную в девяти километрах, где раненые находились в таких тяжелых условиях, что их непременно отпустят.
В шатре десятка три мучеников лежало в агонии на тюках соломы. Ни на что не похожий запах, сладковатый, смрадный, к которому гангрена прибавляла свой черный мускус, – сжимал сердце. У одних лица были раздуты и желтые, усиженные мухами; другие цветом кожи и худобой напоминали монахов Эль Греко. И все они казались жертвами газовой атаки.
Кровь запеклась на поношенных мундирах, не позволяя различать ни красок, ни знаков. Невозможно было определить, кто немец, кто француз. Их объединяло одно: великое оцепенение.
Мадам де Борм испугалась, что ей стент дурно. Чтобы прийти в себя, она сделала нечеловеческое усилие. Разве не была ли она правнучкой человека, кто, не желая сдаться, разбил стакан и проглотил стекло?
Но подлинно удивила мадам Валиш. Она оказалась в своей стихии. Этот морг преобразил ее. Она шутила, употребляла казарменные словечки, готовила бинты и шприцы, разрезала шинели, подносила воду или отказывала в питье.
– Давай, малышка! – кричала она княгине, такой же неловкой тут, какой была бы мадам Валиш на балу. – Давай! За работу! Передай ножницы! Нет, не расстегивайте, режьте, режьте! Княгиня заплатит, нет, не вы, княгиня, – другая.
Она смеялась, стоя на коленях возле калек.
Нахлынувшее отвращение заставило мадам де Борм почти пожалеть о своей затее. Но она заметила, что слова мадам Валиш здесь имеют вес, что молодые врачи обращаются с ней как с коллегой, и что это она, княгиня, показала себя с дурной стороны.
Глазами она искала Гийома. Гийом не заботился о христианском милосердии. Пользуясь своим именем, он отправился в ближайший магазин, чтобы конфисковать револьверы.
Вечером они отправились на ферму. Шел дождь, было холодно. Ферма стояла в глуши. Конюшни были залиты грязной водой со всего двора. В них-то и расположился немецкий госпиталь. Здесь были только раненые со стороны неприятеля, попавшие в плен.
Переговоры проходили под дождем при свете фонаря, которым размахивал невыспавшийся главный врач. По его словам, он не мог и желать большего, чем избавиться от этих паразитов.
В руках он держал вилы и фонарь. Во мраке трудно было различить раненых – он нащупывал их вилами. Живые громко кричали, и их дела передавали дантисту. Несчастных вытаскивали из конюшни и относили во двор.
Одному из них, лежащему на носилках, свет фар упал на лицо. Он был молод. Он был жив, обе руки оторваны. Он поймал языком маленькую цепочку на шее, и зубами перехватил образок. Несомненно, молил он о чуде: проснуться в Германии, в своей постели, и чтобы опять были руки. Врач вынул образок из его рта, зацепив цепочку зубьями вилы. Изувеченный ее выпустил, но потом попытался дотянуться вновь.
Когда несчастного поставили на ноги, сработал пугающий рефлекс: желая схватиться за борт автомобиля, он вытянул культи… И лишился чувств. Санитары подняли его.
– Так, – говорил французский врач прусскому, – фи тофольны? Фи тофольны? – он коверкал слова, думая, что так понятнее.
Но пленный только кусал губы и давал распоряжения жестами.
– Какая скука, – обратилась мадам Валиш к княгине, заправляя пряди волос в прическу ужасными своими руками, – Все для Валь-де-Грас[17], ничего для Жакоб! Проигранная игра!
Княгиня почти любовалась ею.
– Мадам, чем вы занимаетесь, когда войны нет? – спросила она с той наивностью, что в обществе считалась непозволительной.
– Я? Утром езжу верхом по лесу. Белая сбруя, фиалки на ушах. Обед в «Риц» с 5 до 7. Я декламирую, беру уроки у Ромуальда. По субботам декламирую в «Пти-Пале», в клубе почетных авиаторов. Не думайте, что я всегда хожу в этой форме. У меня собственный стиль. Я люблю обольстительные платья, браслеты на щиколотках и шляпы с перьями а-ля Рембрандт. Знаете ли вы «Невесту Литаврщика»[18]?
Мадам де Борм словно опускалась на дно моря в водолазном костюме, мадам Валиш вела ее по лабиринтам.
