– Олле! Олле! Я возвращаюсь к бошам[19]. – Она повернулась на каблуках, словно в испанском танце. – Я познакомилась с Жантилем на балу зубодеров, знаете ли, – сказала она с бельгийским акцентом. – Он был в костюме bоёr – крестьянина, а я была Кармен. И взгляд черных глаз.
Валиш скрылась.
Княгиня де Борм не могла представить мадам Валиш иначе как в дороге, руки в карманах мужской шинели, или днем выносящей горшки.
Клеманс казалось, что она сама много путешествовала и знает людей, но не отдавала себе отчета, что вокруг всегда было одно окружение, как атмосфера у Земли; и, как Земле, ей трудно было представить, что и другие миры – обитаемы.
Эта особа с одной стороны, и столько ужасов – с другой были трудным испытанием для княги. Ведь какой бы остроумной, эксцентричной и уверенной в себе она ни была, даже если в свете ее и осуждали, до этого она играла на любительской сцене, и первое выступление в настоящем театре ее парализовало.
Княгине надо было немедленно взять себя в руки, ведь она была не из тех, кто мирится с неудачами. Немыслимо было торчать посреди фермы немым укором, следовало посмеяться над мадам Валиш и приняться за работу. Решение было принято мгновенно. Она сбросила путы, и, как только мадам Валиш вышла из конюшен, восклицая: «У меня великолепный калека!», княгиня ответила ей уверенным голосом: «Хотите, помогу перенести?»
На обратном пути, в автомобиле, Гийом вывернул карманы, полные немецкими патронами и погонами. Он разложил эту мрачную коллекцию перед мадам де Борм.
Княгиня, сперва ошеломленная, как дебютантка духотой кулис, понемногу привыкала к происходящему.
Ее клонило в сон, Гийома – нет. Он подсунул ей подушки и заснул первым.
Голова его свесилась, язык высунулся из полуоткрытых губ. Рука, лежавшая на ручке дверцы, тяжело упала. Он походил на раненого.
Мадам де Борм тоже заснула.
Остановка десять минут! Перекус! Выходят все! – кричала мадам Валиш, открыв дверцу автомобиля.
– Где мы? – спросила Клеманс все еще в полусне.
Гийом, разом проснувшись, выскочил на дорогу.
– Мы приехали в Μ., княгиня, и раненые кричат от счастья.
В холодной ночи разносились жалобы, проклятья, стуки в стенку.
– Они страдают, – сказала Клеманс. – Вся дорога в ухабах.
– Вам это спать не мешало. И это для их же блага. Их везут к удобным постелям, но они не сознают своего счастья. Но мы застряли! Пять машин без топлива.
Это было действительно так. Нельзя было терять ни минуты. Машины княгини и мадам Валиш должны были отправиться за топливом. И, насколько они знали, только епископ мог дать разрешение на его получение.
Было шесть утра. Жалобы раненых придали решимости мадам де Борм. Для удобства решено было взять с собой семинариста, так и не разыскавшего брата. Его усадили в автомобиль, где дремал Жантиль, и уже вскоре они были у крыльца дома епископа. Княгиня позвонила. Отворила старая служанка. За ней появился молодой священник, на ходу застегивавший сутану. Мадам де Борм рассказала ему о трудностях. Молодой священник посочувствовал им и распорядился принести хлеба и варенья, пока сам отправился докладывать Монсиньору.
Монсиньор, вечно бодрствующий, разглядел между ставен участников вчерашней кавалькады. Он оделся, сбежал вниз и накинулся на Клеманс, не дав той произнести ни слова. Белый от гнева, он выговаривал ей за их проезд накануне. Он один мог распоряжаться транспортом. У него был полный контроль над работой медицинских служб. И их документы его не интересовали, и ни капли топлива они не получат.
– А! – кричал этот добрый, но ослепленный славой Ришелье, человек, который мечтал о мантии кардинала. – А! Вы хотели меня обойти. Хорошо, пусть! Выпутывайтесь сами. – Он повернулся к молодому священнику и сухо бросил: – Идите. – Затем, обойдя княгиню, он пересек комнату и распахнул дверь на улицу…
Увы, его ждало поистине страшное зрелище.
В дороге мадам Валиш и Жантиль опустошили ящики с Кордиаль-Медоком и теперь не таясь обнимались, а в автомобиле царил беспорядок, словно в вагоне-ресторане.
Епископ, с крыльца разгядев распростертую парочку, бутылки и семинариста, замер.
Мадам Валиш открыла безумные глаза и крикнула дантисту:
– Скорей, дорогой мой, скорей! Дай я тебя поцелую! Сюда идет священник!
Княгиня же, добравшись до крыльца, увидела только спину епископа. Под мелким дождем он удалялся к собору, подхватив сутану.
Ни мадам Валиш, ни Жантиль не могли понять, насколько позорным было их поведение.
Повиснув на шее любовника, мадам Валиш изображала Манон[20]. Семинарист рыдал. В этом дождливом зрелище было что-то непоправимое.
Гийом спас все. Он отправился в мэрию и назвал фамилию Фонтенуа. Мэр, польщенный, что к нему пришли в обход епископа, выдал им одно за другим разрешения на топливо.
Пьяную парочку подняли – они спали. Наполнили баки. И конвой, в сопровождении стонов, тронулся в путь.
