Они сменялись на позициях и жили в одной из вилл прибрежной Коксиды. Они были очарованы Гийомом. Действительно, в этот момент в чем можно было упрекнуть его? Он никого не обманывал. Не генеральское имя повлияло на эти благородные души. Более того, не становилось ли это имя, теряющее в этом месте свое практическое значение, простым военным прозвищем? Они все носили прозвища: Гийом Тома был Фонтенуа, как Руа – Фантомасом, Пажо – Жирафом, Комбескюр – Смертником, Брейль де ля Пайотт, сын адмирала, – Адмиралом, Ле Ганнек – Гордоном Пимом.
По-видимому, цель их совпадала с целью мадам де Борм: скучать по возможности меньше. Другие секторы – как и мир, окружавший Клеманс, – их не понимали. Их непринужденность принимали за высокомерие. Их называли аристократами. В какой-то степени они и были аристократией – иначе говоря, глубокой демократией – одной семьей.
Так встретить, как был встречен Гийом, могли только они. Ревность, чины, неравенство классов помешали бы этому в любом другом месте.
В батальоне сохранялась небрежность истинной элегантности. К концу ужина Ле Гофф, матрос, прислуживающий за столом, нашил якоря на темно-голубую форменную куртку полевой кухни. Дело было сделано. Гийома приняли. Больше они не расстанутся.
Моряки, как княгиня, стали домом для Гийома. Они его обожали, восхищались им, обращались к нему за советами. Они водили его обедать к своему начальнику. Этот восхитительный старик нашел этакое усыновление Гийома столь же забавным, как если бы его дети, как он называл своих подчиненных, принесли ему маленького медвежонка. Дело в том, что, подобно медведям, обезьянам и суркам, Гийом стал предметом обожания всего батальона.
Ему казалось, что он достиг своей цели. Его любовь к Генриетте угасла. Его сердце начало биться из-за нее, но любовь его была краткой. Свой порыв он перенес на новых друзей. На них он расточал свои богатые чувства. Он был влюблен в батальон.
Все сложилось в его пользу, ведь стань он настоящим морским пехотинцем, Гийому пришлось бы нелегко. Став фузилёром и не будучи им на самом деле, он мог в полной мере наслаждаться своим счастьем.
Он не особо интересовался толстыми посланиями с авеню Монтень. Он засовывал их в карман и забывал нераспечатанными. Он раздавал сладости за общим столом и отвечал на открытках, что ограничивает сердечные излияния.
Да и когда было писать. Он сопровождал то Руа, то Брейля, то Ле Ганнека на их посты и зачастую заменял их.
Единственное длинное письмо было к Пескель-Дюпору. Он умолял оставить его в Коксиде. То, что его пребывание затягивалось, могло быть объяснено неопределенным положением полевой кухни.
Его счастье было так велико, что он разорвал разрешение на отпуск. Он объявил, что не в силах уехать. Это увенчало его победу. Было решено устроить банкет, и послали за шампанским в Панну, где отель «Терлинк» и кондитерская функционировали, несмотря на бомбы.
Они напились и говорили речи. Имя Фонтенуа звучало часто, но в довольно неуважительной форме. Генерал играл роль скорее шута, чем божества. Настоящим божеством был Гийом Тома.
Мадемуазель де Борм и Генриетта только и жили в ожидании отпуска Гийома. Они готовили тысячи угощений, а Генриетта опять посвежела. Разочарование сокрушило их. Гийом сказал, что не может бросить оборудования кухни. «Все разграбят», – писал он.
Они не дали ввести себя в заблуждение, правда, тем самым обманываясь еще больше.
– Он думает, что мы помешаем ему возвратиться на фронт! – воскликнула Клеманс.
Генриетта, сидя в слезах на кровати, целовала снимок, присланный Гийомом, упрекала его в молчании и тоскующим сердцем путалась в той мысли, что Гийом ее не любит и бежит от нее, и той, что он ее любит и хочет побороть любовь, не надеясь на взаимность.
Она видела только это черное и это белое. Она не различала оттенков. Ее извечный оптимизм склонялся к белому.
«Он любит, – думала она, – и прячется из скромности. Он боится, что его сочтут соблазнителем, и что мама его выставит… Я одна виновата. Его толкает на это моя нерешительность».
Генриетта обещала себе поговорить с матерью, уговорить ее. Но она не могла этого сделать. Ее тайна была ей так дорога, что она не желала ни с кем делиться ею.
Обе женщины, вне себя, изводили Пескель-Дюпора. Все из-за него! Они не знали, как бы еще получше выразиться.
Сколько бы он ни оправдывался, ссылаясь на приказы, авеню Монтень становилась неприступной.
Тогда на него снизошло одно из тех вдохновений, которые, если они объединяют массы, делают журналистам карьеру.
– Журнал организует для фронта театр, – сказал он. – Следующую поездку я наметил на север. Беру вас в труппу и сам еду с вами.
Княгиня расцеловала его. Генриетта плакала. Директор сдержал свое слово. Четыре дня спустя Генриетта, Клеманс и он сам выехали на поезде.
Женщинам казалось, что это была поездка за город – обед на свежем воздухе. Гийом ничего не знал. Ему готовили сюрприз.
