Труппа, набранная из всех подряд, cocтояла из нескольких статистов, одной певицы в костюме и шляпе а-ля Гранд Мадемуазель[27], знаменитого трагика, дебютантки в трауре, получившей в прошлом году приз в Консерватории, и одного героя-любовника, сын которого, полковник, получил уже седьмую пальмовую ветвь[28]. Он надеялся встретиться с ним на фронте.
Пескель-Дюпор знакомил попутчиков, когда изумленная мадам де Борм увидала мадам Валиш, возвращающуюся с купленными апельсинами. Она была ровно такой, как когда-то на ферме.
– Вот тебе на! – воскликнула эта ужасная дама. – Вы? Вы здесь? Какими судьбами, моя дорогая! – сказала она, чтобы подчеркнуть перед труппой свою близость с княгиней.
Княгиня не обратила внимания на «мою дорогую», потому что видела все в розовом свете и не хотела мешать ничьему удовольствию, и представила Пескель-Дюпора, рассказав, что этой милостью она обязана ему.
Она добавила:
– Гийом Фонтенуа в Коксиде. Мы думаем встретиться с ним.
«Все понятно», – подумала мадам Валиш, подмигивая княгине.
Княгине было все равно, что мадам Валиш приписывает ей и Гийому. Сначала она хотела скрыть настоящую цель поездки, но вдруг почувствовала, что эта женщина будет мстить, если узнает, что от нее что-то скрыли. Потому та невинная фраза прозвучала несколько смущенно.
Пескель-Дюпор не разбирался в тонкостях. Он заметил тон Клеманс и подмигивание мадам Валиш, и то и другое ему не понравилось.
Теперь мадам Валиш объясняла:
– Поздравьте меня, моя дорогая. Я тоже решила посетить Север. Мэтр Ромуальд, – она указала на трагика, – берет меня с собой. Минуточку, я оплачу место. Я читаю «Невесту Литаврщика» и вступаю в «Дочери Тамбурмажора»[29].
Княгиня представила ей Генриетту, уже чувствовавшую себя как в театре. С бесцеремонностью юности она смеялась в лицо мадам Валиш и актерам, разглядывала их, как диковинных зверей.
Пескель-Дюпор предусмотрительно зарезервировал для двух женщин и себя купе на некотором расстоянии от купе труппы.
Проходя по коридору, мадам Валиш каждый раз кидала взгляд на разделяющие их свободные места и с упреком повторяла: «Черт! Вы тут хорошо устроились».
Княгиня сидела как на иголках, но Пескель-Дюпор был непреклонен.
– Не приглашайте ее, – говорил он, – она прилипчива, как мушиная ловушка.
Выйдя проведать свою лошадь, Пескель-Дюпор услышал, что Ромуальд рассказывает о войне 70-го года[30]. Эту историю он начал с самого отъезда.
Месяц назад ему пришла в голову идея, которая покажется удивительной для тех, кто не знаком с актерской средой.
Первым узнав о героической гибели одного из своих учеников, он отправился сообщить родителям, обожавшим сына, и чтобы смягчить, как он полагал, ужасную весть, решил преподнести ее в сонете своего сочинения. Несчастные сидели за столом, Ромуальд с порога декламировал сонет. Они ничего не поняли и приняли его за сумасшедшего. Пришлось объяснять, в чем дело. Это было то же, что отрезать осужденному голову после того, как ее не взял топор.
Молодая актриса в трауре была невестой этого ученика. Она знала сонет наизусть.
В Дюнкерке их ждали автомобили. Трагик был в шляпе Боливар, в гетрах, с дорожной сумкой и биноклем. Он высматривал вражеские самолеты.
На следующее утро в Ла-Панне, где остановилась труппа, мадам де Борм и ее дочь, которым на месте не сиделось, чуть не упали в обморок: Гийом, Руа и Пажо, узнав о приезде актрис, пришли их встречать.
Увидав, что это за актрисы, Гийом сначала решил, что спит. Для него это было доказательством того, что он не грезит. Женщины и он представляли собой группу c гравюры «Возвращение солдата».
Окрыленное сердце очарованного Гийома отчаянно билось, но он не мог сделать усилия и подойти к ним. Но он жаждал, чтобы они подошли к нему и познакомились с его товарищами.
Он не был из скрытных душ, заботящихся о ширмах.
Чудо, если оно длится долго, перестает быть чудом. Вот почему и привидения исчезают так быстро.
Через четверть часа люди перестали удивляться. Гийом расцеловался с мадам Валиш, и фузилёры увели директора и обеих дам.
Вечером труппа собиралась в Коксиде для представления.
Шел дождь. Для трех людей это был самый прекрасный день на свете. Словно помолодевший Пескель-Дюпор нравился фузилёрам.
Мадам де Борм и Генриетта, рассматривая приготовления актрис, были убеждены, что их встретят волшебно. Их переполняла радость: дюны, аэропланы, пушки, каски и даже то, что можно было пройти в кухню, где по пояс голые черти, татуированные якорями и освещенные адским огнем, жестикулировали вокруг кастрюль.
Мадам де Борм имела необыкновенный успех. Все эти люди, которым, может быть, завтра предстояло умереть, собрались здесь, нисколько об этом не думая. Окружающая ее атмосфера бодрости и щедрости возвышала женщину в их глазах.
Кроме того, красивая женщина и хорошенькая девушка выглядели в такой обстановке так же эффектно, как розы на льдине.
Руа повсюду водил их за собой. Их приветствовали, целовали их руки, касались их платьев. Каждый видел в них сходство с дорогими ему людьми.
