Эти города и эти поместья, казалось без единой живой души, таили в себе невообразимые лабиринты коридоров, дорог, подземных галерей. Люди передвигались по ним как кроты. Войдя в такую нору в Коксиде, можно было выйти уже на передовой, при этом ни разу в пути ни увидав неба. Сектор 131 был тихим сектором.
По молчаливому соглашению французы не обстреливали Остенде, чтобы враги не обстреливали Панну – убежище короля и королевы. Правители жили там с детьми, которые были в восторге от всех неожиданностей и чудес птичьего двора.
Естественная защита реки и охраняла Ньюпорт от крупных неожиданностей. Но это не давало полковнику Жокасту меньше повода верить в возможности ночной высадки десанта с пляжа. Это была необоснованная тревога. Он ее лелеял. Поэтому на берегу между Изером и Ньюпортом выстроили укрепления из сосны, отдающие швейцарским отелем и носящие имя полковника. Этот человек считал свои траншеи одним из чудес света. На самом же деле они были такими же бесполезными, как пирамиды, такими же подвешенными, как сады Вавилона, такими же полыми, как Колосс Родосский, такими же мрачными, как гробница Мавсола, такими же дорогими, как статуя Юпитера, такими же холодными, как храм Дианы и такими же бросающимися в глаза, как Александрийский маяк.
Смотровые бродили туда-сюда и стреляли по чайкам.
Подземный Ньюпорт походил на парижский театр Шатле. Подвалы соединили между собой и назвали эту систему Норд-Зюд. Не последнюю роль в этом сыграла вывеска «Конкорд»[26], уцелевшая среди развалин казино.
Одно из ответвлений вело к погребу виллы Па-Сан-Пэн, где обосновался полковник. В период затишья полковник завтракал там, как жирная крыса на куске швейцарского сыра.
Шедевром сектора были дюны.
Вы бы были растроганы, увидав этот пейзаж: женственный, нежный, выпуклый и полный мужчин. Ибо дюны только на первый взгляд казались безлюдными. На деле же это было не что иное, как трюк, декорация, обман зрения, западня и хитрость. Фальшивая дюна полковника Кентона была примером поистине женского коварства. Этот необыкновенно храбрый полковник соорудил ее под градом пуль, сидя с сигаретой в кресле-качалке. На вершине дюны скрывался наблюдательный пост, откуда дозорный мог быстро спуститься на специальных санках.
В общем, эти дюны, беспрестанно подновляемые, представлялись в немецкие телескопы грандиозным карточным фокусом.
«Где большое орудие? Где оно? Справа? Слева? Посредине? Следите за мной зорче. Где оно? Справа? Слева? Бум! Посредине!»
И орудие под брезентом, выкрашенным в цвета дюны, скрытое, словно в горбах верблюда с шерстью цвета бледной травы, посылало тяжелый снаряд.
Не видно ни зги. Только слышны выстрелы пушек сто пятьдесят пятого и семьдесят пятого калибра – откупоривающиеся бутылки шампанского и рвущие куски шелка. Английские орудия стреляли непонятно откуда; зенитки распускали рядом с аэропланами шарообразные облака, похожие на серафимов, сопровождающих Пресвятую Деву; Северное море цвета устриц с водой такой холодной, такой серой, такой похожей на формулу H2O+NaCl, что желания искупаться в ней было не больше, чем желания сжечь себя или похоронить заживо.
Ночью небо и земля колыхались в свете ракет, как комната и потолок, освещенные колеблющимся пламенем свечей. Если был туман, то в нем отражались вспышки пушечных выстрелов, которые складывались в один ослепительный блик, достаточный, чтобы свести с ума.
Вдоль моря целовались, расставались, жестикулировали прожекторы. Иногда они сходились вместе, как балерины, и в их лучах можно было увидеть белые животы цеппелинов, направлявшихся в Лондон.
Заснули в Коксиде? Всех будили выстрелы морской артиллерии. Этот огонь сотрясал мир и отбрасывал на окна огромные полосы сиреневого света.
По воскресеньям под звуки пулеметов, поющих в небе на одной ноте, смеющихся, словно череп с костями с пиратского флага, и моторов – рокот от бледно-голубого до черного бархата – офицеры Королевского флота играли в теннис.
Этому огромному пространству из песка и листьев недоставало одного Гийома де Фонтенуа.
Он появился однажды вечером. Его привезли из Дюнкерка на мотоколяске. Встретили его холодно. Причина была в том, что Пескель-Дюпор, устраивая сюда Гийома, отозвал главного весельчака этой гpyппы. Гийом занял еще теплое место; настолько холодное теплое место, что у него замерзло сердце. Он ожидал найти товарищей. А нашел смертельных врагов.
Нелепые мальчишки, неподвластные сверхъестественному очарованию Гийома, сочли его соучастником преступления, о котором он и не подозревал, и сторонились. На таких вот, боящихся чинов и жаждущих наград, только одно и могло еще подействовать – имя генерала.
Но сектор – это провинциальный городок, где аптекарь в бо́льшем почете, чем Шарко. К тому же генерал Фонтенуа не был командиром этого сектора.
