Пескель-Дюпор был достаточно своим на авеню Монтень, чтобы нарушить этикеты. Он подошел к двери в комнату Генриетты и прислушался. Различив всхлипы, постучал и вошел.
Мадам де Борм сидела на кровати. Мать и дочь, обнявшись, рыдали.
– Подойдите, подойдите скорей! – вскричала княгиня. – Скажите этой влюбленной малютке, что она получит своего Гийома, что она будет его женой, что я ей это обещаю.
Княгиня заскучала после поездки на фронт.
Дочь спасла ее.
На другой день после признаний она будто помолодела на пять лет.
Генриетта целовала ее, гладила, любовалась этим шедевром: мать, которая вместо того, чтобы читать нотации и оборвать порыв, придала происходившему большую жизнь.
После бесконечных обсуждений, где каждый советовал свое, было решено, что Генриетта пошлет Гийому письмо. Княгиня считала, что первый шаг должна сделать женщина.
Она добавит к письму постскриптум, который сделает его менее тайным.
– Будь спокойна, – сказала она Генриетте, – читать я его не буду.
Генриетта заперлась в своей комнатке, поглядела на портрет Гийома и написала:
«Мой дорогой Гийом,
не знаю, как начать это письмо. Я хотела бы написать его очень коротко, потому что я не умна, а то, что я хочу сказать вам, очень просто. Мой дорогой Гийом, не делайте ничего необдуманного: я тоже вас люблю.
Я не имею в виду, что люблю, как любит мама или как я – маму. Я люблю вас любовью. Я страдаю от этого и очень счастлива. Только я боюсь.
То, что вы избегаете наш дом из скромности, я поняла из того, как вы обрадовались, увидав нас в Панне. Ведь если бы вы хотели убежать от нас по другим причинам, наш сюрприз был бы для вас весьма неприятен.
Мой дорогой Гийом, мы с мамой были рады, что солдаты вас хвалят, но мы и без этого ценим вас.
Я боюсь, что вы подвергаете себя большему риску, чем от вас требуется, и рискуете своей жизнью в десять раз больше, чем другие.
Я пишу вам это письмо, которое дается мне с таким трудом и доставляет столько хлопот, но мне больше хочется говорить с вами, держать вашу руку. Я пишу, потому что хочу, чтобы вы поберегли себя для меня, для нас, для нашего будущего. Мама так добра, что вы не можете себе представить. Это она позволила мне вам писать и сказала написать скорей, чтобы не терять время.
Мой дорогой Гийом, ответьте мне, любите ли вы меня, как я вас, и счастливы ли вы, что мама согласна на наше счастье.
Я заканчиваю, потому что хочется плакать и потому что я буду писать все одно и то же. Мой дорогой Гийом,
целую вас».
Не читая письма, княгиня прибавила в конце листка: «Великолепно».
В шесть вечера, когда Пажо был похоронен, столовая приведена в порядок, и распоряжения отданы, Руа и Гийом пошли на позиции сменить Комбескюра, который дежурил вот уже сутки, подменяя Руа.
Они пошли пешком, так как мотор машины, которая могла бы доставить их в Ньюпорт, был разбит шрапнелью у Треугольного леса.
Для Руа этот путь был менее тяжелым, чем переброски для многих солдат. Он мог идти вольно и не тащить на себе груду вещей. Но у него был груз другого рода. Его сердце было тяжелее всех тяжестей.
Однако мертвые в этом секторе мало что значат.
Несмотря на то что смерть – всеобщий удел, смерть в мирное время была окружена неким почетом. Более того, бывает, что смерть выдает грамоту о хорошей жизни и нравах. «Эге, несмотря на то что он был вон какой, он умер! Этот человек все-таки умер. Верно, он был лучше, чем казался».
Но на позициях, где частые случаи смерти и беспрерывный риск как будто бы предоставляли человеку право умереть несколько раз – смерть, размененная на мелкие монеты, теряла свою ценность. Обменный курс ее был совсем низок.
Слова, которые использовали в секторе, казались дикими тому, кто являлся из края, где смерть – редкость. Здесь не говорилось: «Бедный такой-то!» – но: «Такой-то накрылся», о бомбах говорилось как об автобусах или как об опасностях Парижа, которые неизбежны для близорукого или провинциала.
Но смерть Пажо была исключением. Она словно ампутировала у корпуса фузилёров одну из частей тела, и Руа был косвенной причиной этой ампутации.
– Я его убил! – говорил он. – Мой фонарик его убил!
Этого обстоятельства было довольно, чтобы придать смерти Пажо значимость.
Итак, Гийом и Руа молча пересекали поле. Ветер раздувал жалобные звуки в маленьких ночных фонарях, которые висели на телеграфных столбах, как цветы в петлице.
Руа – бретонец по матери – был суеверен. Ему слышалось, что это стонет душа Пажо.
Он стискивал руку Гийома и кусал губы, как ребенок, сдерживающий плач.
Возвращение в Сен-Жорж было возвращением на место убийства.
Он был доволен, что автомобиль поврежден. Это оттягивало очную ставку.
Гийом мог всеми силами уверять, что это – совпаденье, что пуля – шальная, что трудно нацелиться в голову, освещенную на секунду, – Руа упорствовал в своих угрызениях.
– Его семья… – бормотал он, – бедная его семья. Он собирался в отпуск к семье. Он умолял меня не делать глупостей. Это слишком ужасно.
