Вдруг из тьмы грянула необыкновенная музыка. Это был отряд племени нуба – африканские стрелки. Они переходили Коксиду. Нуба зажимают нос и вполголоса издают звук, ударяя себя по адамову яблоку, имитируя звук туземной флейты, который выводит тонкую и мрачную мелодию. Она звучит как голос Иезавели. Барабан и рожки вторили ей. Отряд приближался, как процессия с Ковчегом Завета на дороге в Иерусалим.
Руа и Гийом встали в сторонке и рассматривали шествие.
Чернокожие шли из Дюнкерка, ошеломленные холодом и усталостью. Они были увешаны шалями, мантильями, рукавицами, мешками, деревянными чашками, патронами, оружием, неприятельскими трофеями, амулетами, ожерельями из стеклышек и браслетами из зубов. Низ их тел – шел, верх – танцевал под музыку. Она их поддерживала, возбуждала. Их головы, их руки, их плечи, их животы двигались, сладко укачиваемые этим диким опиумом. Их ноги, уже не попадая в такт, тащились по грязи. Когда мелодия затихала, слышно было, как ноги чавкали грязь и приклады ударялись о ящики с противогазами. Потом соло восставало из глубины пустыни, из глубины лет, приветствуемое медными инструментами и барабанами.
Это торжество, забавлявшее Гийома, раздирало сердце его товарища. Погребальный плач сопровождал его скорбь. Он заново переживал плаванья с Пажо, их судно, их стоянки в гавани, их вахты в портах Востока.
Они пошли дальше, не обменявшись ни словом. Треугольный лес гремел, как во время королевской охоты.
В Ньюпорте кладбище морских фузилёров находилось рядом с церковью. За Ньюпортом, вправо от траншеи, ведущей к Сен-Жорж, виден был остов фермы «Дохлая корова».
Автором этого названия, применявшегося на картах Генерального штаба, была молодая англичанка мисс Элизабет Харт.
Мисс Харт, которую все звали мисс Элизабет, была дочерью генерала британских войск, расположившихся в этом секторе.
Приписанная к Красному Кресту, она водила небольшую машину скорой и жила среди моряков.
Француженку шокировал бы подобный род существования. Но Элизабет Харт была настоящим мальчишкой, чертенком. Она одевалась почти как матросы. Она носила короткие волосы, вьющиеся вокруг ангельского личика.
В ней было много общего c современными амазонками из американских фильмов, за исключением того, что никто никогда не видал ее испуганной. Она приходила и уходила, из Панны – на позиции, бросая автомобиль где придется, словно на улицах Лондона.
Ее дерзость оскорбляла полковника зуавов. Он находил ее бесстыдной. Поэтому она пренебрегала морским сектором ради сектора берегового.
Фузилёры возвели ее в святые.
Впрочем, без всякого сомнения, это была героиня. А героизм подразумевает свободу воли, неповиновение, абсурд, исключительность.
Более того, она умела гадать по руке.
Когда Гийом и Руа пришли в Сен-Жорж, она с Комбескюром пила портвейн. Она только что вернулась из долгого отпуска. Гийома она не знала. Она говорила с приятным акцентом.
Стараясь произносить французские «р» и не умея произносить горлом, она вертела их на кончике языка. Она отругала Руа за его тоску. Комбескюру захотелось, чтобы она взглянула на ладонь Гийома.
Задачи добросовестного хироманта на фронте были непросты. Она отнекивалась. Гийом настаивал.
Когда она увидела его руку, лицо англичанки выразило такое удивление, что Комбескюр и Руа стали допытываться, в чем же дело.
– Вот тебе на, – сказала Элизабет, – я еще не встречала такой руки. Здесь не одна линия жизни. Их много.
– А моя смерть или… мои смерти? – спросил Гийом.
– Вы знаете, – объясняла она, – я ведь не очень сильна в этом. Я вижу только общее. Общее у вас хорошее.
Комбескюр и мисс Харт ушли. Она подвозила его в Коксиду.
– Что за женщина, – сказал Гийом, обращаясь к Руа, – это чудо!
– Еще одна жертва Элизабет! Теперь уж не счесть убитых ею, – пошутил молодой капитан. – Это храбрая девочка, и девочка честная, что в тысячу раз ценнее…
Он замолчал. Гийом понял почему.
Отдав распоряжение, они решили сыграть партию в карты.
Дежурка капитана Руа была единственной жилой в Сен-Жорже. Вода была совсем близко и затрудняла подземные работы. Это оправдывало крайнюю беззаботность моряков. Их траншеи отличались от траншей зуавов, как дикий улей и улей пчеловода.
Они не были защищены ни от воды, ни от огня.
Вечно качающиеся на волнах и койках, вне плаваний эти люди, предпочитали жить мудростью своего естества. Эта беззаботность поддерживалась еще тем соображением, что час бомбардировки уничтожал результат пятинедельной работы.
Зачастую после немецкой атаки зуавы больше страдали от ран, нанесенных самолюбию и их архитектурным и строительным талантам, чем от физических увечий.
Только любовь к командиру заставила моряков обуобустроить эту дежурку, подобно искусной портнихе, которая из красного берета с помпоном умеет сотворить чудо элегантности, нашивая тесемку в виде инициалов любимого.
Этот участок сектора был опасным местом. Здесь теряли многих.
Руа жаждал тишины и играл молча. Снаружи раздавались далекие редкие выстрелы: казалось, стреляли только для того, чтобы поддержать войну.
