Надо было оповестить его тетку и обеих дам. Директор, которому хотелось оттянуть второй визит, но не хотелось, чтобы несчастные получили весть из других уст, решил сейчас же отправиться к тетке Гийома и уже оттуда на авеню Монтень.
Он не принял в расчет мадам Валиш.
Пока он выполнял свой долг на Монмартре, и мадемуазель Тома, помолчав, произносила слова, поразившие неверующего: «Благодарю, месье, я скоро увижусь с ним. Я ему расскажу о вашем визите», – мадам Валиш пересекала угол авеню Монтень и Елисейских полей.
Она не забыла ни прогулки на позиции, ни вагона, ни успеха княгини, ни медицинский конвой, чья работа была нарушена из прихоти Гийома.
Месть совершилась.
Эта вампирша знала обо всех смертях, от Бельгии до Эльзаса, раньше других. О смерти Гийома она узнала от брата Жантиля, майора с южного берега, прибывшего в то утро в отпуск.
Он преподнес эту весть в следующих выражениях: «Хвастун получил то, что заслуживал».
Она несла эту весть, еще теплую, Генриетте и мадам де Борм.
Эти две женщины, которые не решались выйти из квартиры, боясь хоть на минуту пропустить ответ Гийома на письмо Генриетты, собирались за покупками.
В прихожей они встретили мадам Валиш. Ее серьезный вид испугал их. Они вернулись в гостиную.
Мадам Валиш знала, как вонзить нож. Она просто сказала:
– Я же вам говорила!
Генриетта поняла первая. Она кинулась к мадам Валиш.
В считанные секунды злодейка покончила со своими жертвами.
Войдя в гостиную, Пескель-Дюпор застал уже финал.
Генриетта и ее мать рыдали, рвали на себе платья. Стоя перед ними, мадам Валиш придумывала подробности.
Пескель-Дюпор схватил ее за юбку.
– Вы! Вы! – задыхался он, – Доставьте мне удовольствие и выйдете вон. Живей!
Oн тряс ее, тащил к выходу. Он готов был ее раздавить. Oн выкинул ее за дверь.
Что до всего этого было мадам Валиш? Она поправила шляпу и с возросшей внутренней силой полетела к себе.
Жантиль за столом поглощал закуски.
– Поздравьте! – крикнула она с порога. – Я видела то, чего жаждала. Мать и дочь. Двойной удар.
Она надеялась наконец ошеломить обожаемого ею мужчину, который пользовался ею и знал, как влияет притворное бесстрастие на истеричек.
– Манеры высшего класса, – без обиняков заявил он, намазывая маслом ломтик тоста.
Мадам Валиш, пьяная от любви и удовлетворенной ненависти, поглядела на этого человека, который ел и жил, ничему не удивляясь.
– Доктор, – пролепетала она, – вы – бог!
– Богов нет, мадам. Я только здраво рассуждаю, вот и все.
Мадемуазель де Борм не перенесла последствий удара.
Мать увезла ее в санаторий Отей.
Через два месяца она умерла от нервной болезни, которая не была смертельной. Другими словами, несмотря на все меры предосторожности, она отравила себя.
В одночасье ее мать превратилась в старуху. Она видалась только с Пескель-Дюпором.
– Поженимся, – говорил он. – Вам нельзя жить одной.
– Подождите, – говорила княгиня. Теперь вы слишком молоды. Нам не везет с нашими летами. Но они когда-нибудь совпадут…
Кладбище моряков возле церкви в Ньюпорте похоже на дрейфующий бриг.
Сломанная мачта обозначает центр.
Не опиум ли везет этот бриг? Команда погрузилась в глубокий сон.
Каждая могила красиво украшена ракушками, галькой, осколками, старыми рамами и перилами. На одной из них написано имя Жака Руа.
Жак Руа, получив смертельную рану в Сен-Жорже, угас за четыре часа в пункте первой помощи в Ньюпорте. Он был счастлив отомстить сам себе за смерть Пажо и Гийома.
На его крест обычная надпись.
Но на соседнем кресте можно разобрать:
«Г. Т. Фонтенуа. Умер за нас».
Артур, король Британии
Мерлин, чародей
Ланселот Озерный
Галахад по прозвищу Белый Доспех
Лже-Галахад
Гавейн
Лже-Гавейн
Саграмур
Гиневра, королева Британии
Лже-Королева
Бландина
Говорящий цветок.
Голоса фей.
Впервые пьеса была поставлена в «Театр де л’Эвр» (под руководством Полетт Пакс – Л. Бер) 14 октября 1937 г.
Столько произошло чудес с тех пор, как Расин писал свои предисловия, считая, что шедевры нуждаются в защите, столько чудес вошло в жизнь и освободило театр от правил, которые ограничивали его со всех сторон – или, вернее, обязывали таких, как Расин, не назначать себе границ самим, а выступать в качестве моралистов, что я считаю полезным для 1937 года иной род предисловий.
Голгофы, на которые всходили наши учителя, не превратились в места народных гуляний.
Голгофа перемещается, вот и все. Всегда приходится восходить на нее заново, может быть, не так одиноко, но по-прежнему в пустоте и под глумления.
Что касается моей драмы «Рыцари Круглого Стола», где я как будто порываю со своего рода одержимостью Грецией, то было бы безумием опираться на предание и точность, поскольку ее жанр – порождение самой неточности, и точности нет в ней места, кроме как в скрытых формах числа, равновесия, перспективы, мер и весов, чар и т. п…
