Немного насторожил вопрос блонда о Мозаике, когда были вместе на квартире. Но даже тогда Свят не стал что-то конкретное узнавать у брата. А зря. Ох, как зря!
Молчал он, молчал Ян.
А потом вдруг странный звонок от бывшего одноклассника: как дела, как новая школа? Не в курсе ли, кого можно попросить подтянуть английский к выпускным? И что за новый знакомый блондин у Яна, с которым он так мило ворковал в трамвае? Никого вокруг не замечая…
Горячее негодование захлестнуло с головой. Вызывая вовсе не ревность. Боль…
Дальше почти час искал пятый угол. И два звонка. В никуда.
Потому что больше не нужен. Не важен. Ни одному, ни другому…
Перетерпел, даже виду не подал, когда брат появился дома. Оставалась малюсенькая, очень хлипкая, но всё же надежда, что это просто бред позвонившего – блондин, увиденный одноклассником в трамвае вместе с Яном. И ужасно хотелось верить, что один находился в кино, поэтому отключил мобильник, а у второго села батарея, когда гулял. И тусили в разных местах. Не вместе. Совершенно.
Вот только сердце стонало. Верило. Не давало покоя. Поэтому через пару дней и привело туда, где очень живописная картина не оставила никакого сомнения – брат-близнец и человек, который сумел искрошить его сердце на острые осколки, не просто вместе, они – любовники.
Не хватило сил развернуться и уйти, пока не заметили. Он сделал это позже, когда накрывшее его отчаянье и бессилие что-либо изменить сделало своё чёрное дело, но он всё же смог сдержаться в действиях, хотя в словах ему этого сделать не дали.
Хотелось убить Ангела. Хотелось, но понимал вдруг, что убить-то его хочется не из-за себя, «обиженного и оскорблённого», а из-за Яна! Из-за боязни, что блонду просто слишком многого захотелось! О чём очень жестко высказался в лицо растерянного, напряжённого, но всё же хорошо державшегося в сложившейся ситуации, Дина; до беспощадной драки там было всего ничего.
А вот то, что услышал в ответ, вспоминая при этом: ведь видел же в школе, в последние дни – Ангел мыслями с кем-то другим. И те объятия, в которых застал парней на лавочке в парке… Не обнимаются так, после того, как получают, что хотят.
И ещё.
Пусть и происходило всё в сумерках, но Свят был уверен в том, что видел на щеках у Дина вдруг блеснувшие в далёком свете фонаря дорожки слёз, после того, как проорал ему причину их странных отношений с братом.
И ушёл.
Появилась бы возможность – просто испарился из жизни этих двоих.
В первом же магазине купил бутылку водки – его, такого странного, в растрёпанных чувствах, с горящим взглядом, даже не спросили про возраст.
Несколько глотков сделал тут же, едва выйдя из супермаркета, на стоянке, из-за дрожащих коленей присев на бортик ограждения. «Догонялся» по дороге, брёл и не испытывал холода, не глядя на экран названивающего в кармане телефона. Давя порывы вышвырнуть его к чёрту.
На второй квартире, пока ещё был более-менее адекватен, позвонил маме и отрапортовался, где он, стараясь говорить трезвым голосом.
Потом курил. Много.
Последние глотки алкоголя наконец-то вырубили, погрузив в желанный покой.
Но лишь до середины ночи, как оказалось.
Теперь, переживая заново то, что случилось, аккуратно, словно боясь расплескать боль в раскалывающейся голове, встал и побрёл на кухню, чтобы избавиться от невыносимой «засухи» в горле. И, глотая ледяную минералку, очень жалел, что не придумали люди, чем можно, как жажду, залить тянущую под рёбрами, невозможно изматывающую тоску.
***
Отключив диктофон, Дин выкурил сигарету.
Оказалось, трудно вспоминать тот вечер, когда Свят всё узнал. Больно царапало и тревожило отчаяние, с которым тот вывернул наизнанку свою душу.
Немного успокоившись, Ангел снова нажал на «play».
Последовал почти десятиминутный бред про пьянки, встречи с друзьями, посиделки с пивом, поездки по ночному городу. О какой-то девчонке, с которой, оказывается, переспал и даже этого не помнил, проснувшись утром в её постели, не очень вменяемый, после покуренной вечером травки.
У Дина даже злости не было – ни за девчонку, ни за травку. Лишь вспомнил мельком про случай с таблетками и тяжко вздохнул, покачав головой.
Тяжело вздыхал, не слыша ни слова, ни о себе, ни о Яне, понимая – это период их общей ссоры. Игнора, едва не вынувшего им с Яном всю душу. Стало понятно, что так же, как в реале, в дневнике Зверь запретил себе упоминать и о брате, и о самом Дине.
Вот только мысли, словно заведённые, так и возвращались к вопросу, почему циничный Свят так ничего и не написал про их близость?
Что-то действительно неправильное ощущалось во всём этом. Что могло стать этому причиной?
Мучило то, что оказался в «коленно-локтевой» первым? Не хотел про это даже вспоминать, поэтому и озвучивать не стал? Бред. Никто не заставлял, пошёл на всё сам… Уверенно пошёл. По-крайней мере, так выглядело. И на второй день в школе сам же позвонил, поприкалывался. Без напряга, вроде…
Если не это причина молчания, что тогда?
Дин не понимал. И всё сильнее волновали слова Зверя про любовь непонятно к кому.
