«Как узнал? От самого Яна… Блин, я такой валяюсь себе в комнате, расслабон полный, музыку слушаю. Громко слушаю. Мелкий вдруг заруливает, я на него мельком взглянул, потом закрыл глаза… Он плюхается рядом… Ну, такое и раньше было, ничего особенного. Мне пальцами по плечу пошкрябал, я поворачиваюсь, типа «чего?», а у него глазищи какие-то виноватые, что ли… И уже только от этого стало не по себе. Хватаю дистанционку, делаю музыку тише, говорю: «Ты чего?» - А он: «Нам поговорить надо…» Надо так надо. Всякое бывает, да? Ну, типа, начинай… А он: «Ты пообещай только, что не убьёшь меня!» Заебись, ага? Я аж сел на кровати. Думаю – ну ни хрена ж себе! Чё за ерунда? Говорю: «Да попытаюсь как-нибудь, колись!» А он мне в глаза уже и не смотрит, давай в одеяле дырку ковырять… А у меня внутри всё закипать начинает. Не понятно же ничего! Я ему: «Родной, будешь молчать, я тебя точно убью. Хорош мне на нервы давить!» Он кивнул… А потом, блин, выдал: «Короче, брательник, я - гей». Пф-ф-ф… Нормально? Чего-о-о? Чё за бред-то? А он: «Я давно сказать должен был, но всё тянул». Ах-ха! Твою мать! Ржу – не могу! Ну и такой: «Задрал ты уже своими выебонами! В простого эмо играться надоело, решил в пидорасы записаться? Ну-ну… Будешь «эмо цвета неба»! Круто просто! Ха! Надолго, вообще? Чего дальше ждать от Вас прикажете, прынц голубых кровей? Хватит уже прикалываться! Шутку твою я оценил, прАтивный! Повеселил! Отвали и засохни!» А он так странно хмыкнул, говорит: «Я не клоун, чтобы веселить. Я влюбился в парня», - и взгляд такой… Такой, аж мурашки по коже… Млин, ну реально не шутят с такими глазами! Песец полный… Меня и переклинило. Сначала молчал, а потом всё-таки чего-то сказать пытался, поперхнулся, мать его, закашлялся, вскочил с постели, ощущение такое, как будто у меня температура под сорок и всё ЭТО – бред собачий!!! Кашляю и в то же время матерюсь, ору на него, как резаный… Орал много. Только что именно - не помню… Но, видимо, не совсем приятное. Про пидарасов и гомиков - это уж точно. В себя пришёл, заткнулся… Мелкий таращится перепуганными глазищами, губы почему-то вытер, говорит: «Ты это… Горло болеть будет, не ори так…» Не, ну не пиздец ли, вообще? Это не было подьёбкой. Он знает, что у меня так бывает… Аж внутри всё перевернулось, как по башке кто стукнул… Думаю, что я делаю?! Хули ору на него? Так противно от самого себя стало… Короче… это… не выдержал, меня к нему кидает, а он аж дергается с перепугу… А я обнимаю, теперь уже самого себя матерю, прошу прощения, говорю, что фигня всё это… Что я и такого его любить буду… Ну, правда же, мать его! Кто я такой, чтобы судить хоть кого-то за это?! Он в меня вцепился… Что-то там бубнил мне в шею… Измазал и слезами, и соплями, идиот мелкий…»
Голос Свята всё-таки сорвался, повисла пауза, звенящая тишина в наушниках нарушалась только тихим учащённым дыханием, а Дин, стиснув зубы, пытался проглотить появившийся в горле комок.
Продолжил слушать дневник только после перекура.
Курил и не мог отогнать от себя видение широко распахнутых, перепуганных глаз Мозаика.
Именно сейчас появилось ощущение, насколько же Свят является для Яна много большим, в плане авторитета, чем просто брат. Это было очень чёткое переживание, почти в физическом плане. От этого в груди у Ангела ломило.
