Это было в начале четырнадцатого века, когда так тяжело жилось русским людям. То были годы тяжелого неволья, когда никто не был уверен в завтрашнем дне.
Князь, которого вызывали в Орду, не знал, вернется ли он оттуда целым, не сложит ли там головы своей, спасая свою душу и отказавшись изменить Христу.
Грустные сказки старые няни рассказывают в длинные зимние вечера своим питомцам. Заунывным голосом повествуют они о том, как брали татары город Владимир, как в старом Успенском соборе, строения Андрея Боголюбского да Всеволода Третьего, взошла семья великокняжеская на хоры и заложила их за собой кирпичами, чтобы не достаться в руки татар, и как татары, разбив двери собора, вломились в него, подожгли, и дым, подымаясь кверху, задушил женщин и детей великокняжеской семьи, и понеслись в небо души их вместе с душами князей, за стенами Владимира сложивших в неравном бою свои головы. Рассказывают они о прекрасном князе Васильке Ростовском, которого после битвы у Сити татары долго волокли за собой, уговаривая согласиться служить им, и убили его, наконец, в Шеренском лесу… Рассказывают, как пал в страшной битве при Сити великий князь Георгий Всеволодович и тело его было потом найдено епископом Кириллом на поле битвы с отрубленной головой, перевезено во Владимир, и голова нетленных мощей чудесно срослась с телом. Рассказывают о благоверной княгине Евпраксии, как получила она весть о смерти от татар молодого супруга и как с грудным младенцем бросилась с высоты своего терема в пропасть, чтобы не попасть живой в руки победителей.
И широко раскрывали глазенки русские дети, внимая этим страшным рассказам. А временами, когда они расшумятся за играми, няня или старый дядька скажет им: «Тише вы, шалуны этакие! Послушайте-ка, что говорит земля!»
И дети припадают ухом к земле и слышат какой-то неясный грозный гул.
– Это русская земля стонет, – говорят старики, смахивая слезу. – Послушайте, как русская земля стонет.
И в тогдашних взрослых, и в тогдашних детях жило одно страстное желание – воли, освобождения из-под ненавистного татарского ига.
И чутким детям снятся то страшные битвы с грудами обезглавленных русских тел, с торжеством победителей: татары, настлав на живых пленных дощатые полы, пируют под звуки их хрустящих костей. То чудятся им новые битвы и русские знамена с изображениями Христа, Богоматери, угодников, носящиеся в буре грозной сечи.
Русские богатыри грудью наваливаются на темные полчища агарян, и – о, счастье, о, радость! – те не выдержали, побежали, и родная Русь торжествует!..
Об этом снилось. Об этом мечталось. Об этом молилось… Вот каких гостей видали тогдашние монастыри.
И вот Господь послал страждущей Руси большого человека. Человек этот был Преподобный Сергий Радонежский, выросший среди тоски и подневолья. Преподобный Сергий, кроме охватившей все его существо любви к Богу, имел еще одну безграничную привязанность – к своему страдающему народу.
Он не мог, по монашескому призванию, которому он отдался, служить мечом истерзанной родине, но он имел два великих в его руках орудия – любовь и молитву. Переживая страдания и бедствия родины, выслушивая тоску приходивших к нему и открывавших ему свою душу людей, он чутким сердцем своим учуял, что на Руси накопилась великая сила, что борьба с татарами, на которую раньше никто не отваживался, возможна, что эта борьба должна кончиться русской победой. И он с детства молился о том, чтобы Господь пришел на помощь русскому народу и взыскал его Своей милостью. И чем старше он становился, тем неотступней становилась его молитва…
Преподобный Сергий Радонежский был сыном ростовского боярина Кирилла и супруги его Марии.
(Бояре Кирилл и Мария пользуются почитанием богомольцев; редкий из них, отправляясь в Троицкую лавру к Преподобному Сергию, не зайдет в Хотьков монастырь, в двенадцати верстах от лавры, и не поставит свечу у гроба родителей великого печальника русского народа.)
