— Не спорьте! Моя роль кончена. Я передаю вас другой. Прощальный поцелуй — это все, что вы от меня получите… или я от вас, если уж говорить по справедливости. Видите ли, я никогда не обманывала мужа, и даже если у меня иной раз возникало такое желание, возраст уже не тот… Вам тяжело это слушать?
Она погладила его лоб, затем пальцем провела по линии профиля и в заключение по-матерински потрепала по подбородку.
Тяжело? Ужасно, — он вдруг почувствовал это. Неизъяснимая горечь и нежность всколыхнули его грудь, клубком подступили к горлу. В машину проникло ледяное дыхание вечера. Казалось, никогда больше не будет светло.
— Да, — сказала она, — вначале бывает тяжело, но вы увидите, как сладостно потом воспоминание. К тому же я не была слишком требовательна.
На нее смотрели испуганные глаза.
— Что это?.. Что со мной?
Лампочка в потолке погасла.
— Да ничего. Вы просто влюблены. В первый раз это всегда сопряжено с потрясением, но вы молоды, вы быстро придете в себя. И тогда почувствуете, что стали другим человеком.
Фары снова осветили белую от инея дорогу и обындевевшие изгороди. В нескольких сотнях метров впереди, на вершине холма, сверкало огнями поместье Карзак.
Сколько времени они находятся в пути? Теодор попытался вызвать в памяти кухню Эрнандесов, отъезд со двора фермы. Казалось, это было так далеко — далеко, как воспоминания детства, даже, может быть, еще дальше… Просто был в его жизни момент, навсегда канувший в прошлое, отрезок времени, в течение которого он беседовал с госпожой Кош в ее машине.
Как только они двинулись в путь, разговор зашел о *Лизистрате». Госпожа Кош недавно прочитала инсценировку, которую собирались ставить на фестивале, и, забавляясь смущением Теодора, перечисляла изменения, внесенные в текст. Ему это не было неприятно — такое ощущение бывает, когда трогаешь языком больной зуб. Каждый намек щекотал нервы, вызывая острое, непреодолимое желание дотронуться до больного места еще раз.
В какую-то минуту — это вставало как веха из тумана воспоминаний — машина свернула с шоссе на дорогу, ведущую в Карзак, фары выхватили из темноты придорожный крест. Слой белого инея четко обрисовывал железные цветы.
Вот тогда-то она и спросила:
— А ваша подружка? Она когда-нибудь отказывала вам в поцелуе?
Теодор и сам не знал, что ответил. Помнил только, как смутился, и голова у него пошла кругом от всех этих вопросов, которые становились все нескромнее, все требовательнее и залезали в самые запретные уголки его мыслей.
Второй вехой был красный фонарь у переезда, который вдруг начал мигать при их приближении. Госпожа Кош затормозила, выключила мотор, потушила фары. И темнота окутала их.
Она нагнулась к нему. Он почувствовал, как рука ее легла на его руку, и краешком глаза увидел щеку, на которую то и дело падал красный отсвет фонаря. Другой его глаз был слишком близко от нее. А возле самого его рта невидимый рот шептал:
— Правда? Вы никогда не держали женщину в объятиях? Вы никогда никого не целовали?
На переезде зазвонил колокол — он звонил в такт подмигиванию фонаря. Казалось, это пульсирует кровь огромного, задыхающегося, раненого животного.
Кто из них сделал первый жест? В памяти Теодора сохранилось лишь острое до боли сладостное наслаждение, теплый алый рот, бездонная глубина, а за окном — густой мрак ночи, который вдруг разорвали яркие полосы света от проходящего поезда.
Машина въехала в ворота, промчалась по аллее, проехала по двору и остановилась у стены. На ступеньках Кош с Лассегом все еще спорили о чем-то. В передней раздевались Фоссады. Очевидно, они приехали несколько минут назад. Теодору же казалось, что он не виделся со всеми ними целую вечность. Изменились ли они за это время? Что им сказать? И как с ними говорить?
— Вы замерзнете, господа!
Госпожа Кош, поднимавшаяся следом за ним по лестнице, взяла его под руку и подтолкнула всех к дверям.
Вдова жандарма Бриу встречала гостей своего сына у дверей гостиной. Когда госпожа Фоссад подошла к ней, Теодора поразило сходство этих женщин. Те же висящие, как у бульдога, щеки, та же властная складка меж бровей, тот же поджатый рот. Интересно, такие рты тоже целуют? Госпожа Бриу как раз делала вид, будто целует гостью в обе щеки, но Теодор заметил, что ее шершавые губы даже не коснулись их. Хотя обе женщины считались в Сарразаке подругами, эти поцелуи были не столько проявлением чувств, сколько выражением благосклонного превосходства, объясняемого как возрастом, так и местом, занимаемым в муниципальной иерархии.
Мэтр Бриу появился в сопровождении аббата Ведрина. И тотчас завладел Лассегом.
— Ах, дорогой профессор, я счастлив вас видеть. Мне надо с вами поговорить. Прежде чем предаться радостям скромного вечера в кругу нашей семьи, не могли бы вы пройти на минутку ко мне в кабинет?
Аббат Ведрин проводил их взглядом, и когда они исчезли за портьерой, повернулся к Теодору:
