— Понятно. Но у вас, видимо, оказалось немало экземпляров, так как, насколько мне известно, вы дали прочесть пьесу госпоже Фоссад, госпоже Бриу, госпоже Ривьер и, наверно, еще кое-кому…
— Эти дамы столь любознательны.
— Очевидно. Признаюсь, господин аббат, меня радует ваше стремление удовлетворить любознательность этих высокоинтеллектуальных натур, которые к тому же через несколько месяцев смогут пополнить свои впечатления, побывав на спектакле. Представьте себе, наш друг Бриу минуту назад пытался убедить меня, будто он вынужден отказаться от постановки этой пьесы из-за вас!
— Из-за меня, господин профессор?
— Нелепо, правда? Бриу, наверно, чего-то не понял. Он считает, что вы рассердились на то, что я не хочу отдать «Ла Гранжет» в распоряжение некоторых общественных организаций. И в связи с этим он решил расторгнуть наш договор и исключить несчастную «Лизистрату» из программы фестиваля.
У Теодора дух захватило, он не верил своим ушам. Ведрин с огорченным видом покачал головой.
— Вы хотите сказать, господин профессор, что «Лизистрата» не будет показана на фестивале?
— Будет, обязательно будет, господин аббат. Пусть не на фестивале, но она будет сыграна, можете на нас положиться, не так ли, Гонэ? Театр в «Ла Гранжет» будет открыт. Просто мы обойдемся без помощи муниципалитета, вот и все. Могу я предложить тебе бокал шампанского, Мадлен? Вам, доктор, я не предлагаю, вы и так уже навеселе.
И он направился к буфету. Теодор, чувствуя на себе взгляд Ведрина, секунду потоптался — в мыслях у него царил полный сумбур. Затем откуда-то из недр его существа поднялась волна отваги, грудь его расширилась, плечи расправились. Он посмотрел прямо в глаза Ведрину, пробормотал какое-то извинение и последовал за Анри.
Телефон был белый, он стоял на низеньком столике. Шнур змеился по бобрику, лежавшему на полу, тянулся вдоль плинтуса и исчезал за книжным шкафом. Из этого аппарата и должен сейчас раздаться голос Жанны. Он пройдет по всем изгибам шнура, и мембрана в наушнике из белого бакелита завибрирует.
За книжным шкафом шнур продолжает свой путь через сотни километров, под морем, до трубки, которую Жанна будет держать в руке. Этот шнур не прерывается нигде ни на полмиллиметра. Все его атомы соприкасаются, составляя единую цепь, которая тянется к Жанне.
Интересно, электроны бегут по шнуру со скоростью, близкой к скорости света? Анри довольно смутно представлял себе природу электрического тока. Так или иначе, что-то, какая-то частица — молекула или единица энергии, какая-то вибрация — донесет сюда голос Жанны.
Мамби вернулся с двумя бокалами виски.
— Ждать осталось недолго. Она позвонит с минуты на минуту. Я утром передал ей содержание нашего вчерашнего разговора. Полагаю, что она пойдет на это.
— Вы думаете, она согласится играть без денег?
— Она может себе это позволить. Вы знаете, что она подписала контракт с Феллини на это лето?
— Она переходит в кино?
— Пока речь идет только об одном фильме — на время мертвого сезона, но стоит итальянскому кино наложить на нее лапу, и с театром придется проститься! Она уже и сейчас, поверьте, держится как знаменитость.
— Странно, что, будучи американкой, она не польстилась на Голливуд.
— Ну, Голливуд — это уже не так модно… К тому же там очень распространены расовые предрассудки. Это всегда было препятствием для работы в Соединенных Штатах…
— Расовые предрассудки?
— Ну да. Разве вы не в курсе? Правда, вы мало знаете Жанну, и у нее это не так заметно. Надо быть особо чувствительным к такого рода вещам, чтобы увидеть в ней это.
Матовый цвет кожи, крупные рот и нос, острый угол челюсти… Анри внезапно все понял и удивился, что не понимал этого до сих пор… Луизиана… Гаити… труппа Мамби… Ну конечно же!
— Ее мать, — продолжал Мамби, — метиска из Батон-Ружа. Потому-то ее родители и переехали на Гаити. Смешанные браки не вызывают одобрения на юге Соединенных Штатов.
Странно… А в общем что же тут странного? Самое трудное — изменить привычное представление, переделать образ своей мечты: Антримская колдунья превращалась в жрицу африканского культа с примесью bella ragazza…[21] Теперь у Жанны должно быть другое лицо — не бледное, залитое слезами, как на вокзале Аустерлиц, которое он запомнил и которое на протяжении всех этих лет было как бы ее маской. Образ ее становился правдивее и в то же время необычнее, у нее появлялось новое лицо…
Мамби вздохнул и отпил глоток виски.
— Она, без сомнения, бросит меня. Если какая-то роль не привяжет ее к театру. Потому-то меня так и заинтересовала ваша «Лизистрата». Жанне нравится роль, я это чувствую. Если пьеса удастся, я включу ее в репертуар. А Жанна способна остаться из-за одной роли. Таким образом, ваш Сарразакский фестиваль я рассматриваю как выгодное помещение капитала… Вы уверены, что сумеете найти средства, чтобы доделать зал без помощи муниципалитета?
— Абсолютно уверен. К тому же, если понадобится, я готов продать последнюю рубашку.
