– Она помогала султану как можно чаще навещать свой гарем. Имам уверен, что скоро вы окончательно вернетесь к жизни.
– Теперь придется, – пообещал Кутузов.
Василиса проводила подле своего возлюбленного все осенние вечера, лишь время от времени уступая место навещавшим его товарищам. Развлекала его разговорами, а поскольку сам Кутузов говорить мог по-прежнему мало и через силу, беседу вела все время сама. О чем только не ей случалось рассказать ему в эти дни! Почитай, всю свою жизнь и поведала – а о чем еще могла она поведать, кроме своей жизни? И про батюшку, про то, как через театр он смерть принял, про замужество свое и про путешествие в Тавриду. Все выложила, как на духу, и единственное, где слукавила – это про мужа поминая. На словах, сбежала она в Тавриду, его схоронив.
Кутузов с интересом кивал или приподнимал брови, вслушиваясь в ее слова, и, к большой радости Василисы, не обнаруживал ни малейшего недоверия к истории. Один лишь единственный раз совершенно некстати, когда повествовала она совсем о другом, вдруг спросил:
– А муж-то твой отчего помер?
– Помер? – растерянно переспросила Василиса, которую перебили посреди рассказа о побеге от домогавшегося ее офицера. – Как помер? Ах, да, лихоманка его одолела – вот он и сгорел в считанные дни.
– А лихоманку как подхватил? – продолжал зачем-то допытываться Кутузов.
– А Господь его знает! – делая свой голос как можно более невинным, отвечала Василиса. – Я и сама дивлюсь: не простывал он вроде…
Ее последние слова предательски повисли в полной тишине.
– Ну да Бог с ним, – прервал неловкость Кутузов. – Так ты говоришь, прямо с обрыва и прыгнула?
И Василиса с облегчением продолжила рассказ.
К празднику Покрова[36] стрекот цикад еще стоял в воздухе, хоть и раздавался куда слабее, чем летом. Но тепло и не думало покидать пределов Тавриды: солдаты по-прежнему расхаживали по лагерю без мундиров, в одних рубахах. Михайле Ларионовичу было еще далеко до возвращения в строй, но он уже проводил некоторое время на ногах и даже спускался к морю – посидеть на камнях. Впрочем, усталость довольно скоро вынуждала его вернуться к дому татарина, у которого он был на постое. Туда, во двор, под кизиловое дерево, денщик выносил днем постель офицера, чтобы тот мог вволю дышать нежным, душистым ветерком, набираясь сил.
Как и водится по осени, темнеть стало рано, а сумерек в Тавриде почти что и вовсе не было – ночь без предупреждения ложилась на землю – и мало-помалу, в одно и то же время приходя навещать Михайлу Ларионовича, Василиса вдруг обнаружила, что встречаются они, как ни крути, по ночам. Впрочем, осознав сие, она тут же и махнула на это обстоятельство рукой: не от кого было уж ей таиться и нечего стыдиться! Встречал ее Кутузов под тем же кизиловым деревом, под которым проводил целый день, и порой во время беседы то на одного, то на другого из них падал кроваво-красный переспелый плод. Он с готовностью таял на языке, наполняя рот и кислотой и сладостью одновременно.
Как-то раз во время разговора, когда они, над чем-то посмеявшись, примолкли, Василиса ощутила, как Кутузов взял ее за руку. Девушка замерла: с того момента, как на июльской жаре объяснились они друг с другом возле моря, не прикасался он к ней кроме как по необходимости во время выздоровления. А в последнее время не было и того – ухаживал за ним денщик. Взяв за руку, стал он словно бы в раздумье перебирать ее пальцы, а затем, вдруг решившись, поднес к губам и поцеловал.
Василиса сидела сама не своя – впервые в жизни вели себя с ней, точно с благородной; что сказать и что сделать в ответ, она не знала. А Михайла Ларионович тем временем заговорил:
– Вот ведь как странно выходит, что и хотел я по малодушию с тобой расстаться, а не смог.
– Ежели я вам в тягость, то могу сей же час уйти! – прошептала Василиса.
– Что ты! – как будто испугавшись, Кутузов сжал ее руку. – Как же я без тебя воевать буду? Если, не приведи Бог, опять убьют, кто меня с того света вернет?
Василиса улыбнулась, хоть и было ей не весело:
– Найдется лекарь искусный, он и вернет.
– Полно! – прервал ее Кутузов. – Ты своих заслуг не умаляй. Видел я тебя
Василиса отвела взгляд, устремив его в глубину ночи. Не того ждала она услышать! Грезились ей произносимые Михайлой Ларионовичем слова любви и нежности. И тот как будто ощутил эту страстную жажду в ее душе.
– Ты для меня одна женщина во всем свете! – тихо произнес Кутузов, проникновенно глядя на нее. Лишь с тобой и хочу судьбу свою связать.
Василиса в смятении вскочила на ноги. От души ли он говорит? Неужто раскаялся?
Кутузов тем временем не отпускал ее руки и проникновенным, как у иерея во время проповеди, голосом продолжал:
– Ты прости меня за все! Мало ли мы в жизни осечек даем? Не выбрасывать же ружье после осечки, должно снова пытаться выстрелить! – он виновато рассмеялся.
