А для девушки наступила пора горького мучения. Спешил ее возлюбленный хлебнуть живой воды после того, как едва не хлебнул мертвой, и пил ее жадными глотками. За предыдущие четыре года, проведенные в Тавриде и ее окрестностях, среди магометан, совсем позабыли солдаты, что это за радость – общаться с женским полом. Строжайшим образом карает за прелюбодеяние шариат, и среди татарок не находилось охотниц рисковать жизнью ради минутного удовольствия. Оказавшись же на своей земле, среди своих единоверцев, с которыми они, к тому же, успели тесно познакомиться за время постоя, служивые вздохнули с облегчением. С наступлением тепла, что ни ночь, то скрипела, подъезжая к палаткам телега, после чего раздавался возбужденный смех и перешептывания, а ближе к утру телега скрипела вновь, отправляя сонных женщин в обратный путь.
И Михайла Ларионович, в числе прочих, спешил утолить телесную жажду, щедро даря своим вниманием казачек, куда менее стойких к искушениям, чем Василиса. А те были чертовски хороши! Как бы возмущенно ни билось у Василисы сердце при взгляде на уступчивых красавиц (навещавших солдат и на страстной неделе!), не признать их прелести она не могла. Статные, полногрудые, ладно-округлые, казались они душистыми и сладкими, как сдобные хлеба, в то время как сама Василиса могла бы сойти разве что за подсушенную корочку. Их мягкие губы были налиты соком, как переспелая малина на ярком солнце. (Василиса ощупывала свои собственные, обветренные, в чешуйках и трещинах губы и преисполнялась печали.) Смуглые щеки казачек темнели жаром как закатное небо, а в глазах при взгляде на мужчин вспыхивали зарницы. (Василиса оглядывала в зеркале свое лицо и скорбно убеждалась, как побледнела и сникла она сперва от всех переживаний и тревоги за Михайлу Ларионовича, а затем – от долгого, многотрудного пути.) На казачках облачно белели вышитые рубахи и играли красками бусы, от пояса же к земле струились нарядные поневы. (В то время как сама Василиса не имела иной одежды, кроме татарской, уже порядком потрепанной, да к тому же несуразной на христианской земле.) Словом, выступали казачки пышными лебедками, заставляя девушку чувствовать себя невзрачной лесной птичкой, что хороша была ровно до тех пор, пока некому было с нею сравниться.
К чести Михайлы Ларионовича, он то и дело развеивал ее опасения, с утешительными поцелуями убеждая девушку в том, что душа его по-прежнему с ней, но тело, как известно, своего требует, и после всякого поста разговляться надобно. В подтверждение своей благосклонности к Василисе вновь накупил он ей подарков – ярко-синего, как небо в летний зной, тонко расчерченного красной клеткой полотна на юбку и белого холста на рубаху. А вдобавок – красных и синих лент в косы и кожаные черки[38] на ноги. Изрядно поработав ножницами и иглой, Василиса вскоре стала неотличима от казачек по одежде. Вернулся к ней душевный покой, а вслед за тем и лицо похорошело и посвежело. Решила она махнуть рукой на развлечения своего возлюбленного, утешаясь тем, что мыслями своими и чаяниями делится он по-прежнему только с ней, а стало быть, она господствует в его сердце.
Время от времени Михайла Ларионович нанимал лодку, и они отправлялись кататься по Днепру, который в этой части своего течения разливался чрезвычайно широко, а потому двигал воды неспешно. Удивительно теплой и радостной близостью было наполнено это время, как будто оба переносились в тот мир, где ничто не могло разделить их: ни положение в обществе, ни разлад, пережитый в прошлом. С блаженной улыбкой Василиса наблюдала за облаками, жемчужным ожерельем растянувшимися над рекой, и приходили к ней в голову тщеславные и суетные мысли, о том, как будет она, став супругой Михайлы Ларионовича, носить подобные жемчуга, красоваться в подобающих дворянке платьях и пользоваться всеобщим почтением как жена важного полководца (в том, что Кутузову предстоит таковым стать, девушка не сомневалась ни мгновения).
Михайла Ларионович также бывал чрезвычайно доволен их прогулками, поскольку, по его словам, во время них он отдыхал душою. Есть особая прелесть в том, чтобы разделять компанию человека, с которым о чем угодно можно поговорить, всем, что лежит на сердце, поделиться, и быть уверенным в том, что слова твои всегда примут со вниманием, а тебя самого с – любовью. К худу ли, к добру, но Василиса своих чувств скрывать не умела: если даже и серчала она за что на Михайлу Ларионовича, восхищение им и нежность проступали в ее глазах, как свет луны за тучей. А уж если ничто не омрачало ее любви, взгляд девушки был столь же ярок, как сияние ночного светила в полнолунье.
